Григорий Распутин. Россия под гипнозом

А там всё шло своим чередом. Как сообщали газеты, на Румынском фронте командиром 8-го корпуса был недавно назначен блистательный генерал Деникин. Готовясь к очередному наступлению, Антон Иванович был занят одним: в новеньких генерал-лейтенантских погонах он объезжал вверенные ему войска. В те же дни у румынской границы принимал 2-ю бригаду Уссурийской конной дивизии герой Брусиловского прорыва полковник Пётр Врангель.

Где-то рядом, на Юго-Западном фронте, воюют отважный фельдфебель Василий Чапаев и вчерашний военный фельдшер, а ныне – младший унтер-офицер Николай Щорс. По соседству, в лейб-гвардии Московском полку, проходит службу ещё один унтер-офицер – Семён Будённый; командует той частью молодой полковник Яков Слащёв.

В Севастополе, махнув рукой на сон и отдых, над секретными оперативными картами денно и нощно просиживает новый командующий Черноморским флотом вице-адмирал Александр Колчак. Он разрабатывает сложнейшую Босфорскую операцию – высадку морского десанта в Константинополе и Черноморских проливах. А ещё молодой флотоводец переживает бурный роман с любимой женщиной – Анной Тимирёвой.

А на другом конце Империи – в забытом всеми Туруханском крае – отбывают срок политические ссыльные: Иосиф Сталин, Яков Свердлов, Лев Каменев и Филипп Голощёкин. Им, к слову, в Сибири намного вольготней, чем прочим соратникам по борьбе, очутившимся в тюрьме. Так, в печально известной «Бутырке» томятся каторжане-туберкулёзники Феликс Дзержинский и Нестор Махно. Эти двое даже не догадываются, как близка свобода: через пару месяцев ворота узилища распахнёт Февральская революция. Не зная об этом, они очень страдают, особенно Махно, который из-за обострившейся чахотки лишён единственной радости – подымить самосадом.

Единственный человек, который в те дни искренне радовался всему и вся, был каторжанин Григорий Котовский. В июне 1916 года Одесский военно-окружной суд приговорил его к смертной казни. Казалось, для удалого «уркагана с одесского кичмана» всё закончилось – и грабежи, и налёты, и даже… любовь. Но не таков оказался Котовский, чтобы так запросто отдать свою жизнь! Он составляет трогательное письмо некой Надежде Владимировне Желиховской. На первый взгляд, чем могло помочь какое-то письмо к замужней женщине? Действительно – ничем, если б адресатом не была супруга командующего Юго-Западным фронтом генерала Брусилова, в чьём подчинении и находился Одесский военно-окружной суд. Закончится тем, что командующий смертный приговор отменит, и Котовский «отделается» бессрочной каторгой.

А за границей, в далёком Цюрихе, преспокойно живёт-поживает некто Владимир Ульянов, более известный под партийной кличкой «Ленин». В декабре 1916-го он заканчивает свой очерк «Империализм как высшая стадия капитализма» и сближается со швейцарскими социал-демократами, в частности – с Фрицем Платтеном. И конечно же у него и в мыслях нет ехать куда-то в Россию.

В эти дни большевик Ульянов как-то особенно нервозен, и часто, бросая на пол очередную газету, повторяет: «Нет, не успеть… Нет, не дожить…» А иной раз вместе с Надежной Константиновной и вовсе исчезает за город, где, закинув грузное тело в седло скрипучего велосипеда, гонит что есть мочи куда глаза глядят…

От всей этой неразберихи далёк житель Екатеринбурга – скромный человек с щёточкой усов под носом. Его имя Яков Юровский. В столице Урала бывший фельдшер пользуется заслуженным авторитетом: на одной из улиц города он недавно открыл модное фотоателье и часовую мастерскую.

Жизнь степенно текла по давно установившимся правилам: кто-то воевал, кто-то делал карьеру, кто-то мечтал, кто-то торговал… Нескончаемая людская суета. И никому, казалось, не было дела до смерти Распутина, кроме, пожалуй, них – императора Николая II и его супруги Александры Фёдоровны. Он и Она хорошо помнили слова «старца» о том, что со смертью Их Друга погибнет и Семья. А с ними пропадёт и Россия.

Никогда, наверное, в Августейшем семействе не было большего отчаяния, чем в те последние дни перед Рождеством семнадцатого года. Императорская чета неожиданно оказалась во власти предчувствий…

* * *

Следствие тем временем продолжалось.

Подозреваемые в тяжком преступлении лица пока даже не отделались лёгким испугом. У Пуришкевича имелась так называемая депутатская неприкосновенность. Впрочем, он не стал искушать судьбу и запросился на фронт. Вместе с ним уезжал и доктор Лазоверт. А чтобы от депутата окончательно отстали, частенько притворялся пьяным: с пьяного какой спрос? (На самом деле Пуришкевич всегда считался трезвенником.) Но вот «извергов», как называл Феликса и великого князя Дмитрия Павловича царь, хотя он и освободил их из-под ареста, однако высылал из Петрограда: Феликса – в фамильную усадьбу «Ракитное» в Курской губернии; великого князя – в Персию, в распоряжение начальника экспедиционного корпуса генерала Баратова.