Григорий Распутин. Россия под гипнозом

Прощаясь на вокзале с тестем, великим князем Александром Михайловичем, Дмитрий Павлович чуть не плакал: он искренне завидовал остававшимся в Петрограде родственникам. Совсем скоро их всех расстреляют. В живых останутся только Феликс и Дмитрий…

Несмотря на то что дело об убийстве Распутина находилось под личным контролем императора, следствие стало явно пробуксовывать. Вмешавшись в работу следственных органов, Николай сам создал серьёзную юридическую коллизию. Действительно, со времён Петра монаршая воля считалась основополагающей; другое дело, что законы никто не отменял. Например, судебный устав Александра II от 1864 года, который, ограничивая права императора в области судопроизводства, оставлял за ним лишь право помилования. Хотя и помиловать царь мог только после вынесения решения по делу. Вот такие дела.

В случае же с убийством Распутина первой все правила нарушила императрица Александра Фёдоровна, самочинно отдав распоряжение отправить под домашний арест великого князя Дмитрия Павловича. Неслыханное дело! Николаю ничего не оставалось, как принять правила игры: Юсупова – в символическую ссылку, великого князя – на войну.

Во всём этом имелась одна неувязка: несмотря на судебный устав, докажи следственные органы, что в убийстве действительно замешан великий князь, прокуратура спокойненько умыла бы руки, отдав это дело на усмотрение императора. Но если убийцей оказался Юсупов – тогда царь становился простым «наблюдателем процесса».

Поэтому следствие тормозило. Ведь работники прокуратуры, дабы допросить Юсупова, были вынуждены ездить к чёрту на кулички, в Курскую глухомань, теряя и время, и нервы. Феликс кочевряжился и не желал ничего рассказывать! Такую же тактику поведения (молчать) заняла и его прислуга, в том числе – дворецкий Бужинский, оказавшийся ещё тем «крепким орешком». Старик от всего отпирался, поэтому ему пришлось давать очную ставку с городовым Власюком, о разговоре с которым той ночью дворецкий, как оказалось, вчистую «запамятовал».

Из Представления прокурору Петроградской судебной палаты от прокурора Петроградского окружного суда от 10 января 1917 года за № 29:

«9-го сего января судебным следователем по важнейшим делам Ставровским была дана очная ставка свидетелям городовому Власюку и дворецкому князя Юсупова Бужинскому, разошедшихся в своих показаниях относительно лица, пригласившего городового в особняк князя Юсупова в ночь на 17 декабря. Власюк остался при своём первоначальном показании, что его пригласил Бужинский, которого он знает около 2 лет, и несмотря на то, что в указанную ночь было очень темно, и улицы были плохо освещены, ошибиться он не мог. Бужинский же утверждал, что позвал Власюка не он»[230].

А вот что читаем в письме главы Первого департамента Министерства юстиции Александра Степанова к великому князю Николаю Михайловичу:

«Вся прислуга Юсуповых заявила, что она ничего не знает и никого не видела, установлено только, что стол был накрыт на 8 кувертов, но у стола никто не служил, поэтому кто был, неизвестно. Дворецкий Бужинский, спрошенный по поводу синего сукна со стола, в которое были завернуты ноги Распутина, заявил, что такого сукна в доме Юсуповых никогда не было, и при этом так густо покраснел, что следователю стало ясно, где истина. Однако это личное впечатление следователя в протокол не занесено и никакой роли при направлении дела играть не может»[231].

Из воспоминаний Анны Вырубовой: