Григорий Распутин. Россия под гипнозом

Городовой Флор Ефимов оказался настоящим молодцом! Вряд ли он смог бы различить звёзды и знаки на погонах (к тому времени они заменялись на защитного цвета), но русского армейского офицера служивый признал безошибочно. Именно поэтому из его показаний вытекает…

* * *

Обстоятельство № 3.

Стрелявший, которого успел заметить городовой Ефимов, вне всякого сомнения, являлся офицером Русской императорской армии. Такой вывод делаем из того, что он: во-первых, не был солдатом; и во-вторых, не являлся иностранным военнослужащим.

Насчёт солдата. Нижний чин не мог оказаться «кем‐то из гостей Юсупова». Ну а если бы это действительно был солдат, то на нём наверняка бы сидела солдатская шинель; если без шинели – то он выбежал бы в утеплённой гимнастёрке. В любом случае городовой признал бы в нём не только солдата, но, уверен, даже унтера. Не признал.

Что касается иностранного военнослужащего, тут следует заметить следующее. Русская военная форма, несмотря на то что в 1907 году, сразу после Русско-японской войны, приобрела относительно однообразный серо-зелёный цвет (цвет хаки), тем не менее отличалась своими специфическими особенностями, в частности, как уже было сказано, наличием походного снаряжения. В годы Первой мировой войны офицерам пришлось распрощаться с галунными золотыми погонами; офицерский корпус был вынужден надеть защитные кители и гимнастёрки, а в зимнее время – шинели солдатского сукна; погоны также стали защитного цвета, со звёздочками цвета хаки. Впрочем, к концу 1916 года офицерское обмундирование уже было весьма разномастным. Походное снаряжение можно было носить как поверх кителя, так и поверх шинели – в зависимости от времени года, обстоятельств и команд начальников.

К сожалению, городовой Ефимов в своих показаниях не указал, был стрелявший в шинели или без неё. Однако полицейский вряд ли бы спутал русского офицера с каким-то другим. Да он и не спутал. Будь иностранец, Ефимов так бы и заявил: стрелявший был в военной форме (скажем, во френче) иностранного образца. Но тот пояснил вполне доходчиво: «был в военно‐походной форме». Куда уж понятнее.

И последнее. Английский агент, стрелявший в Распутина, вряд ли мог быть в офицерской военно-походной форме русской армии. Наверное, этот Освальд Райнер мог позволить себе какой-нибудь британский френч или гражданский костюм и жилетку. Но вряд ли он стал бы перетягивать себя ремнями! Какой резон иностранному агенту щеголять по российской столице (пусть и ночной) в военной форме? Это нонсенс, говоря английским языком. Да и вообще, форма носится не для красоты и даже не для удобства: военная форма, в первую очередь, обязывает. Например, при случае следовать туда, куда укажет военный патруль; то есть велик риск без надобности угодить, скажем, в комендатуру, где общими фразами не отделаться. Сомнительно, чтобы такой расклад устроил британского агента, пусть и под прикрытием влиятельнейших друзей. Военный всегда на виду; а цель любого агента (читай – шпиона) быть почти невидимым, слиться если не с толпой, то хотя бы с ландшафтом. А одинокий военный в ночной столице воюющего государства – это дуб посреди пустыни!

Так что не было никакого резона иностранному разведчику отправляться на ночь глядя в Юсуповский дворец в военной форме, и уж тем более – ряженым. Разве что на маскарад; но в ту ночь карнавал у Юсуповых не объявлялся. Хотя стоит заметить: в поведении главных участников драмы оказалось много маскарадного: переодетый в профессионального шофёра д-р Лазоверт; шут-Сухотин, намеревавшийся щеголять в шикарной шубе убитого; да и сам Феликс, организовавший во дворце скоморошью вечеринку, мало чем отличался от своих глуповатых подельников. Приходится признать: маскарад со скоморохами всё-таки имел место быть, правда, его целью оказалось не всеобщее веселье, а организация спланированного убийства.

* * *

Обстоятельство № 4.

Местом убийства Григория Распутина явился примыкавший к Юсуповскому дворцу дворик соседнего дома № 92. Это же подтверждает свидетель – всё тот же городовой 2‐го участка Адмиралтейской части Ефимов.

18 декабря, когда Ефимова вызвали в жандармское управление, он заявит: «…В 2 ч. 30 м. ночи я услыхал выстрел, а через 3–5 секунд последовало еще 3 выстрела, быстро, один за другим, звук выстрелов раздался с Мойки, приблизительно со стороны дома № 92».

Как видим, показания городового совпадают с заявлениями Пуришкевича и Юсупова, указавших место убийства – во дворе соседнего дома.

Налицо и полное совпадение со временем убийства.