Я была в твоей шкуре. Долгая дорога в сторону жизни

Развод пришлось отложить. Жизнь продолжала катиться по намеченному маршруту. Артур блестяще защитил диссертацию и получил ожидаемое место доцента. На Покров родился сын Илюша, тихий мальчик с грустными серыми глазами. Мне больше не снилась насквозь промокшая женщина с ребёнком на пустой обочине.

И в одночасье всё сломалось. У Илюши обнаружили опухоль мозга.

Мария услышала лай, оторвалась от блокнота. По пляжу гонялась за огромной чайкой забавная собачонка. Промелькнула стайка подростков. Прошли две темнокожие женщины в длинных чёрных одеждах и белых чепцах. Она тоже поднялась, сделала пару шагов и очнулась вдруг в белой палате с потолком, уходящим в небо. Запахло содержимым детских пелёнок… Женщины с маленькими детьми на руках молчаливо дожидаются обследования. Они в чёрных до бровей платках. Робкая надежда прячется в уголках их тёмных с восточным разрезом глаз. У Марии надежды почти нет – риск потерять ребёнка во время операции слишком велик.

Две белые двери. За ними – операционная. Мария ничего не чувствует, просто стоит. Стоит долго. Время провалилось. Теперь она лежит на полянке в лесу и смотрит в небо. Оно высоко, там, где кроны деревьев почти смыкаются. Около уха что-то жужжит и стрекочет. Запах краснокоричневой липучки, травы и земляники. Она жмурится от солнца и поворачивает голову. Навстречу ей бежит Илюша в голубом костюмчике в тёмно-синюю полоску. Мария встаёт на колени и протягивает к нему руки. Вдруг по рукам к кончикам пальцев начинают двигаться тёплые потоки. Пальцы покалывает. Она встаёт в полный рост. Потоки движутся всё сильнее. Пальцы так наэлектризованы, что кажется: ещё немного – и между ними засверкает молния. Двери открываются. Мария понимает, что операция закончена. Её сын жив, а значит, жива и её надежда. Через год надежда сменяется отчаянием – злая опухоль, не удалённая полностью, снова начинает расти. Муж и свекровь требуют повторной операции. Мария противится. Врачи ничего не обещают…

Ранняя Пасха

Обезьянник, куда милицейский патруль доставил Марию, был пуст. В отделении стояла тишина, как в больнице после обеда. В голове свербела одна-единственная мысль: как она могла такое совершить?

Вот она выходит из метро в темноту мартовского промозглого утра. Душа неподвижна, в дрёме. Это действуют две таблетки снотворного. Приняла впервые в жизни – обязательно было нужно хоть ненадолго уснуть перед воскресным дежурством в больнице. И ей удалось провалиться в серое ватное облако сна. Наутро в голове так и остался рыхлый клок ваты.

Хмуро и зябко. Под ногами кое-где блестит ледок. «Не дам снова мучить ребёнка». Решение пришло так естественно, что Мария даже удивилась. Ускорив шаг, она еле слышно затянула: «Я несла свою беду по весеннему по льду…».

Электронные часы над входом в детское отделение застряли на цифре семь. В палате для тяжелобольных полумрак. Две кроватки пустые, на третьей, у окна, спит, сопя через трубочку в горле, шестилетний Ромка. Напротив него полулежит в подушках её Илюша. Взгляд упирается в свекровь. Она подносит ко рту Илюши маленькую ложечку и показывает ему крашеное яйцо. Сквозь вату в голове до Марии доносится собственный голос:

– Елена Арнольдовна? Сегодня же не ваш день?

– Вон отсюда! Ты не мать, раз не даёшь делать операцию, – шипит свекровь и бесцеремонно отталкивает её от кроватки.