«Я, может быть, очень был бы рад умереть»

ПОПРОШАЙНИЧЕСТВО

Несколько недель назад мы стали свидетелями появившегося на Прямой улице нового феномена, когда группы людей, по виду иностранцы, точнее – переселенцы из Восточной Европы, занимаются попрошайничеством, приставая к прохожим, вовлекая в это занятие малолетних детей и грудных младенцев.

Нет, мы не призываем изгнать их с улицы, на которой они промышляют этим мало продуктивным занятием. Миссией журналистов не является подменять собой органы правопорядка.

Цель этой заметки – всего лишь поделиться с читателями нашим удивлением, что этот вид бродяжничества пришёл к нам в город, как и многие другие явления, с опозданием в несколько лет.

* * *

Излишнее качество

Именно через Порта да Дефеза (XIII век) вышел Селештину, когда на рассвете он убил человека, а потом повесился сам.

Паррейрита заметил его из окна своей комнаты. Был вечер, и он медиатором настраивал свою мандолину, тим-тим-тим, ТИМ-ТИМ-ТИМ… том-том-том, ТОМТОМ-ТОМ, тонкие и толстые струны, натянутые параллельно, октава отдельно, но на одной ноте, ми высокое и ми низкое, та же настройка у скрипки, дрожащее созвучие от пластикового медиатора, что даёт тот стереоэффект капризному инструменту. тЛИМ-Тим, Тлом-тОМ, мандолина была почти настроена, когда на улице послышался шум.

Это не была перепалка, не похоже, сказал мне Паррейрита: Селештину уговаривал другого парня пойти с ним. Но другой, который шатался с одной стороны улицы на другую, поднимаясь по Прямой улице по маршрутным линиям, как в горах, проходя 15 метров вбок, чтобы подняться на один вверх, не хотел дальше идти.

Селештину заботливо держал его за руку, тащил вверх наверх, ещё один метр над уровнем моря, всё время повторяя

– давай, я веду тебя, а другой, постарше, мужчина с широким воротником на утиной шее, отвечал, что ему не нужна помощь, но в конце концов пошёл, они поднялись к воротам и исчезли в ночи, как прогуливающаяся парочка.

Новости стали известны на следующее утро: Селештину нашли повешенным на площади Святого Климента с высунутым наружу языком, рабочие, когда шли на пробковую фабрику.

Никто не удивился, Селештину никогда не давал обещаний, его кредо было бездельничать. Ты был из немногих, кто ценил его. Он симпатизировал тебе, потому что они никогда не звали тебя играть в футбол.

Мы хорошо ладили, но, с тех пор, как он подсел на наркотики, всем было места мало. Позже они нашли труп мужчины. Сказали, что он был сильно изуродован, с вырезанными внутренними органами или вне своих естественных мест, а мотивом преступления была всего-навсего украденная мелочь. А этот некто, не найдя, куда бы упасть замертво, обрёл последнее пристанище валяться выпотрошенным внизу на обочине, куда сбрасывают городские нечистоты, у Ручья сточных вод. Его последняя ночь – упиться до мёртвого тела.

Паррейрита размышляет над этим каждый раз, когда ночью подходит к окну. Ответственность быть последним, кто видел Селештину и жертву, (только потом он связал факты), заставила его думать, что он должен был ещё что-то сделать. Честно говоря, он почувствовал опасность, исходившую от симпатии Селештину, когда он тащил за руку того человека, а выражение его лица в пугающем пьяном угаре говорило, что ему не нужна помощь.

– Но это сейчас мы так думаем, после произошедшего.

– Конечно, Паррейрита, не думай об этом… Да, кончено, ты мог бы крикнуть «Оставь человека в покое, чувак!»

– Чёрт, я мог, ведь так.

– Ну не думай об этом. Это не твоя вина. Ты не совершил никакого преступления.

– Конечно, нет!

– Но ты также и не помешал ему. Например, мог бы сыграть что-нибудь раздражающее на барабане, чтобы отвлечь его от этой проклятой убийственной мысли. Но не думай больше об этом.

Ты должен поскорее покончить с этим бесполезным самобичеванием, Штырь, с этими дерьмовыми мыслями.

Не теряй больше времени, я сосредоточусь на том, куда я иду, я иду вверх по Прямой улице в сторону Епископа. Будь непреклонным. Будь как маркиз да Жойа из магазина бытовой техники.

У Жойа в витрине пылесосы, кухонные комбайны 1, 2, 3, тостеры. Не вижу только промышленной печи, как когда я шёл переодетым в узника Освенцима, время бежит.

Когда снова откроешь свой рот, будешь уже возле Епископской Арки, в верхней части города, глядеть на равнины и синие горы Алентежу, нависшие над прекрасной пропастью, где местные жители убивают себя. Или просто убивают. Тут всего пять минут.