Яблочные дни. Часть II. Мыши и тени

— Камешек… — Райнеро нервно усмехнулся. Не поворачиваясь спиной, шагнул обратно за стол и сел в кресло, нож полетел на столешницу. — Это не совесть, это расшатанные нервы. Что-то стряслось? Я берегу ваше спокойствие камня как могу, но сейчас вы пришли сами.

— Вы, проклятые Яльте, ты и твоя тетка, вы что-то задумали! — Забрезжив холодной синевой, вырвалась из ножен сталь.

Райнеро моргнул, сабля, мироканская, с широким лезвием, вонзилась острием в столешницу и теперь зудела между его большим и указательным пальцами. Он отдёрнул руку.

— А тебе какая печаль? Тише, капитан, приказа рубить головы не было.

— Конец тебе, эскарлотская пылинка. — Выдернув саблю, Грегеш Раппольтейн поймал на неё огонёк свечи и блеснул Райнеро в глаз: — Вот только Ларс приедет.

— Угу, что-то еще?

— Ты… ответишь!

— Да что опять? — Райнеро вскочил на ноги и через стол нагнулся ко мстителю: — Я тихо сижу и помогаю Оссори с управлением города, что творит моя тетка — только её дело, и уж точно не твоё, каменюка!

— Ты обидел хозяйку этого дома. — Сабля блеснула новым сполохом и, вильнув в руках хозяина, кольнула воздух наточенным острием. — И это уже моё дело.

Райнеро резко выпрямился и уставился на каменюку, подняв брови. Серьёзно? Одна Яльте бодается с другим Яльте, в городе свирепствуют болезни и голод, луна сияет на радость Отверженному, а «правой руке короля Лауритса» неймётся из-за козочки-ябеды?

— Вы не камень, — Райнеро оттопырил губу. — Вы сыр.

Раппольтейн яростно вытаращил глаза, крутнул головой и нарочито медленно приблизил саблю к шее Райнеро с правой стороны. Тревожно дёрнулась вена, Райнеро сглотнул, скосил глаза на широкое, гравированное песочной вязью лезвие:

— Убери это. Слышишь? За убийство пленника тебя не похвалят.

— Я убиваю не пленника! А обидчика знатной дамы! Спасаю её честь!

— Там нечего спасать…

— Видать, пока ты был принцем, любое злодеяние сходило тебе с рук, но сейчас этого не будет. — На грозном рельефе лица Раппольтейна двигались лишь губы да как у статуи белели выкаченные глаза. — Ты обманул девушку, оскорбил её. Ты попросишь у неё прощения сам, или это сделаю я, с твоей головой в руках?

— Не слишком удачная мысль, она испугается кро… — Лезвие угрожающе надавило на кожу, за воротник сбежала горячая капля. Райнеро стиснул кулаки и на миг зажмурил глаза. — Да, крови, она мне ещё нужна. Хорошо, хорошо! Только ты должен понимать, что извинением будет пустить её в мою постель.

— Еще слово, и я надавлю чуть сильнее.

— Да что за рыцарь блицардской козы?! Ай, чтоб тебя! Хорошо!

— Ты попросишь у неё прощения и исчезнешь из её жизни.

— Я не собирался входить в её жизнь, у меня есть невеста.

— Может, стоит отрубить эту голову ради несчастной девушки? — Холодная змейка отодвинулась от кожи, блеснула огнями и скользнула в логово, в ножны. — Той, которая наказана званием твоей невесты?

— Хватит, твоих потуг на шутки я просто не вынесу, считай, мы договорились. — Райнеро коснулся пореза, на ладони осталась лишь пара капель крови. Каменюка и правда был искусным палачом. — И не смей говорить дурно о моей невесте, иначе уже я выну шпагу.

— Ты? — Карающий взгляд на миг вернулся, смерил его снизу доверху и вновь убрался в Пески. — Слышал, как смеются камни? Живи.?

4

Берни ещё раз оскалился, проследил, как лицо уже знакомого обиженного дворянчика стало серым, остался вполне доволен и прошествовал дальше. Успели представители городов Андрии и те дворянские семьи, чьи главы не сидят в его тюрьмах, присягнуть сумасшедшей волчице? Опасно, зайчишки, опасно! Расступайтесь перед медведем, прижав уши пониже!

— О, барон, как там вас… не ва-а-ажно, не утруждайте себя. Как там ваше хозяйство? По-прежнему не хватает изъятого пшена? Понимаю, это так накладно — жертвовать на нужды родной провинции… Славный приём, не находите? Сколько блеска, а чего стоят все эти кружева, пирожные! Вам это нравится, да? А я вот всегда ну видеть этой мишуры не мог! Э, безымянный барон, куда же вы, дьявольщина? Гвидо, никто не хочет расставаться с головой добровольно, что за времена, а?

— Вы правы, граф, нынче кающиеся предатели большая редкость. — С окончанием осады пушкарь Гвидо Порох просто стал другим человеком: нога в ногу с Оссори шагал не перепачканный землей и сажей бес, но даже чересчур щеголеватый кавалер в малиновой куртке и двухполосных штанах, об опасном призвании которого напоминала разве что борода, чёрная, как сажа. — Они научились притворятся угодливыми человечишками и вовремя прятать носы!

— В таком случае, сегодня мы с вами набрели на их логово. — И в самом деле, что за им выпало времечко? Предатели в своё удовольствие строили козни под потолком, охваченным белым и красным шёлком, и светили им сотни свечей в канделябрах в форме замков.

— Да, но вы так всех распугаете… — смуглая рука Гвидо походя цапнула с блюда шпажку с кругляшами из мяса и засушенными ягодами.

— Будем же улыбаться, Гвидо! — Берни мимоходом взглянул на себя в пузатый соусник, выставленный на резном буфете среди множества золотой посуды. — Да разве эта улыбка пугает?

— До поминания дьявола, граф!