Языки свободного общества: Искусство

5 Увы, это так, несмотря на все его бесспорные и многочисленные достоинства. Какие именно? Из многих назову хотя бы эрудицию: г-н Бернштейн перечитал такую уйму всего, что ему вполне простительно, если кое-что из прочитанного он уже позабыл и, попрекая меня, как строгий экзаменатор, грудами не прочитанных мною новейших журналов по эстетике среды обитания, вдруг осекается и теперь уже, как растерянный студент на экзамене, никак не может хотя бы смутно выразить, что же такого опровергающего мои взгляды в этих журналах сказано и доказано (мысль, что он это скрывает для пущей важности или с какой-то иной целью, просто не вяжется с моим уважением к нему как к коллеге-искусствоведу). Еще отмечу в Бернштейне высочайшую акрибию (тщательность) настоящего исследователя, которую он не только практикует сам, – в чем я совершенно уверен, – но и бескомпромиссно, как это и подобает настоящему ученому, требует от других, в чем я убедился, читая его отзыв. Боюсь, впрочем, что эта его требовательность заходит там немного дальше, чем ей бы стоило позволять. Так, от автора публицистической статьи, написанной исключительно для тех, кто разделяет его принципиальные позиции, о чем сам этот автор – т. е. я – открыто и ясно заявляет первыми же строками своей статьи, – от этого самого автора Бернштейн, увлекаемый благородным инстинктом ученого, требует статистических подтверждений одной из указанных принципиальных позиций, а именно: что так называемое современное искусство по-настоящему интересует почти исключительно тех, кто к его производству и распространению лично причастен. Оно и понятно: истинный ученый не поверит ничему, пока ему не представят математически точных доказательств. Но Бернштейн почему-то никак не возьмет в толк, что дело он имеет не с такими же учеными-специалистами, как он сам, а с рядовыми потребителями искусства (включая, в данном случае, и меня самого, ни в коей мере не являющегося специалистом по современным материям) – с потребителями, запросы которых необходимо уважать (если, конечно, не исходить из марксистской «теории трудовой стоимости» с ее косвенным оправданием хамской диктатуры производителя, навязывающего потребителю молотую бумагу вместо колбасы и «Черные квадраты» вместо картин). Он почему-то никак не уразумеет, что, как бы ни важна была в этой области объективная и точная статистика, личный опыт любого человека, много лет любительски интересующегося художественной жизнью, обеспечивает его вполне репрезентативной подборкой фактов и дает возможность без всяких статистических бюллетеней делать принципиально верные в целом выводы о соотношении между эстетическими запросами общества и предлагаемой ему художественной продукцией; что, если перед одним из рядовых потребителей искусства, не лишенных здравого рассудка, вдруг вынырнет некто в ученой мантии и бейсбольной кепочке и начнет бойко заверять его, будто массовый неуспех «современного искусства» ему всего лишь (или «в значительной мере») померещился, то он, чего доброго, только рассмеется в лицо своему непрошеному наставнику (каковой несдержанности я, конечно, никак не одобрю). Наконец, Бернштейн почему-то не может понять и того, что в разговоре с бывшими согражданами ссылаться на свой зарубежный опыт как на свое преимущество – это не только не очень тактично, но и, главное дело, бессмысленно, ибо теперь, когда границы давно уже не закрыты, те, с кем он спорит, тоже кое-что могли повидать сами и в состоянии рассудить, чего стоит заявление о господстве классических форм на центральных улицах современных западных городов!

Но, несмотря на все мои недоумения, ясно вижу: критик мой и в научной литературе силен, и в методологии хоть куда! Ну а стилист он и вовсе отменный: ораторский слог его блестящ и стремителен, причем настолько, что читателю, увлеченному его мощным ритмом, просто некогда останавливаться в кропотливых поисках смысловых неувязок; такой стиль, как говорится у нас, гуманитариев, еще ждет своего исследователя.