Языки свободного общества: Искусство

С чем в первую очередь должно ассоциироваться у читателя бернштейновского текста слово «лапутянин»? Уж, конечно, не с сообществом выдающихся ученых Британии, современным Свифту, – этим реальным прообразом летающего острова Аа-путы из «Путешествий Гулливера», ведь прообраз от образа слишком далек и к тому же мало кому известен. Ближайшая ассоциация, рождаемая словами «Аапута», «лапутянин», – это с детства запечатленная в памяти благодаря постоянно воспроизводимой иллюстрации Гранвиля огромная летающая тарелка, несущая угрозу живущим на земле (т. е. в данной ситуации – «нашим»), древний архетипический образ (см. о «летающих тарелках» у К. Г. Юнга) чуждого, «не нашего». Уже в самом начале Бернштейн указывает на заносчивую дерзость этого существа: дескать, вот вам, пожалуйста, а вы с такими L.T. еще здороваетесь! Ну а далее следует подготовка к развернутому представлению:

«Текст, лежавший передо мной, соблазнительно мерцал, казался то ликом, то личиной – и я никак не мог решить, что же это такое…»

Не похож ли этот китч на описание корабля опасных инопланетян («соблазнительно мерцал») и его экипажа («казался то ликом, то личиной») в бульварной фантастике? Но вот по воле нашего фантаста люк открывается и из него выходит сам L. T.

Я сказал это вовсе не для того, чтобы попрекнуть моего оппонента нападками на меня лично; ведь если ему верить (хотя верится с трудом), он и сам убежден, что я не являюсь субъектом изложенных в моей статье мнений, а значит L. T. – это не про меня. Я всего лишь хотел отметить любопытное противоречие между основной либерально-прозападной тональностью текста Бернштейна и этим странным темным посланием. Создается впечатление, что одной рукой мой оппонент пишет панегирик современной терпимости, другую же руку по локоть погружает в подсознание читателя, бередя в нем спящие мифы.

Но я бы недооценил многогранности моего оппонента, если бы не отметил другого его жеста, не менее выразительного, хотя и обращенного к совсем иной аудитории. В «Полемических заметках» я мимоходом высказался об эффекте, производимом декадентской архитектурой. Справедливо или несправедливо это мое высказывание, но из его контекста становится яснее ясного, что оно касается всех подобных «шедевров», безотносительно к степени их популярности. Мой же оппонент в мгновение ока их идентифицирует: Музей Гугенхайма в Нью-Йорке и Каза Мила в Барселоне!

В чем дело? И так всем понятно (и противникам, и поклонникам, и даже равнодушным), о какого рода архитектуре идет речь: она достаточно намозолила всем глаза. Так к чему же идентификация? А если и к чему, то почему именно с этими двумя постройками, к которым я отношусь – нетрудно было заметить – столь же плохо, как и к неисчислимому множеству им подобных, во всяком случае нисколько не хуже? Если понадобилась наглядность для читателя с чересчур бедным воображением, то среди зданий-монстров можно было найти и гораздо более представительные как в визуальном, так и в историческом плане – это уж точно!

Такой выбор, однако, станет понятнее с учетом того, что именно названные постройки, да еще пара-тройка других того же рода волей судеб оказались туристическими аттракционами, притянувшими к себе массовое любопытство. Вот вам и удобный случай выступить народным трибуном, воспламенить своим негодованием широкие массы туристов, ездящих на Запад!

Так что не одни только патриоты-почвенники являются для моего оппонента ресурсом желанного протеста; он, как видно, умеет подобрать ключи к сердцам людей самых разных вкусов и воззрений.

3 Например, когда он похвально отзывается о Ренессансе, вместо того чтобы, проявив последовательность, решительно осудить его целиком как эпоху господства самого что ни на есть злостного лапутянского экспериментаторства в искусстве. Что уже говорить о так называемом авангардизме, который, как всем известно, без экспериментаторства с формой (другой вопрос – насколько успешного) просто не был бы самим собой, так же, кстати, как и без социального утопизма.

4 Чего стоит хотя бы фраза о «некой научной конференции» (курсив мой. – Л. Т.), цитата из отчета о которой между тем аккуратно выписана, сопровождена точной ссылкой на издание и вынесена в эпиграф. Тут виден почерк настоящего мастера. Но – чего?