Идеально другие. Художники о шестидесятых

Почему «опасно»? Идиллический пейзаж — и вдруг опасно. Мне казалось, что это точно наша жизнь и есть. Самое буквальное, точное объяснение — на даче, где я жил, в речушку спускали всякую дрянь, и вода была вонючей и смертоносной. За кустами — военный аэродром. Я вижу одно, а знаю другое — как выразить образ этой жизни? Это уже концептуальные проблемы. Я думаю, что один из важнейших признаков концептуализма состоит в том, что связь между чувством и знанием, ощущением и сознанием решается впервые в пользу сознания. Раньше искусство всегда решало в пользу нашего впечатления, ощущения. Если я не вижу, сколько этажей в том доме, значит, их и нет. Так возникли эти слова. Сначала у меня были советские слова, которые, как мне казалось, очень выражают эту жизнь, «Добро пожаловать», «Слава КПСС» особенно — я много писал о границе двух пространств в этой картине. А первое некрасовское слово, которое на меня подействовало как свое, было «Живу-вижу», это мое слово. Это уже не то слово, которое существует вне меня и к которому я могу свое отношение выразить, автор его — социальное пространство, оно может жить или умереть после меня. А слово мое в тот момент, когда я его произношу, никогда не имеет времени. Стихи Некрасова для меня имели колоссальное значение, они научили меня видеть слово в пространстве. Даже тучи серые, сырые чего-то ждут, глядя на нас, смотря сверху. «Севина синева» — было мое слово про него. Я совершенно не думал тогда, что сделаю цикл картин с его словами. Я думал, что это будет триптих — «Живу-вижу», большой портрет Некрасова и «Севина синева». А постепенно мне захотелось большего. Я сначала думал просто иллюстрацию сделать. Потом понял, что иллюстрацию не могу, а хочется сделать настоящую картину.

Немухин писал, что когда увидел «Опасно», то сразу подумал, что картина передает состояние, подобное радиоактивному заражению, «одновременно и загадочно, и рассудочно, и провиденциально». Лианозовские друзья Некрасова вам были близки?

Нет, конечно. Я очень хорошо к Оскару Рабину отношусь, но у нас никаких контактов никогда не было. С Холиным и Сапгиром были контакты по линии детских книг, Холина мы иллюстрировали, Сапгира тоже, из-за иллюстраций к Сапгиру был скандал, мы даже попали в газету «Правда», было специальное постановление о формализме в детской иллюстрации. Так что мы с ними были знакомы. Но с Севой Некрасовым познакомились совершенно по-другому, он пришел на мою получасовую выставку, которая была в 65-м году в Курчатовском институте, и ему понравилось. Позже была выставка в «Синей птице», уже черно-белые диагонали и горизонтали, и «Разрез» там был уже. Потом он просто позвонил, пришел и дал стихи, я прочитал, и на меня просто колоссальное впечатление произвело, я показал Олегу, и мы познакомились как следует, как-то очень быстро. Стихи очень точно попали, удивительное совпадение — дача у нас на 42-м, а у Севы в Малаховке недалеко, и там похожие сосны. И вот я поздней осенью писал сосны, и меня поражало, что они как свечи горят, в сером-сером осеннем лесу, где уже ни листьев, ничего. И стоят свечи, просто потрясающе! Вот когда пришло время сосен. И вдруг Севины стихи кончаются «А вообще-то осень — это время сосен». Никому в голову не приходило никогда! Осень, золотые листья. Я очень его люблю, думаю, что это великий поэт на самом деле. Главное, что он нашел в поэзии речевую, разговорную интонацию — не писаные, книжные поэтические разводы, а именно речь.

Сегодня Сева сражается сразу на несколько флангов — защищает Лианозово, борется с Приговым, Кабаковым, с кем-то еще.

Он такой донкихот, у него обостренное чувство справедливости, он живет с этим, воюет, многие думают, что он пишет из-за обиды или зависти, но это абсолютная ерунда. Это связано именно с его представлениями о справедливости и вовсе необязательно связано с ним. Он много защищает Васильева или Оскара Рабина. Часто людей, которые ему, в общем, не очень и близки. Помню, Сапгира куда-то не пустили, как он выскочил в защиту. У него есть очень твердые внутренние правила поведения, которые ему необходимы.

Говоря о пространстве, вы писали: «О времени обращайтесь к Васильеву».

Мое пространство, его — время. Он в принципе работает с памятью. Его основа — память, как конструкция, на которой все строится, через память воспринимается вообще все. Причем память, не обращенная в прошлое, а как раз то, что может открыть настоящее даже больше, именно с тем, что этого не было. Или было, но каким-то образом варьируется в настоящем. Здесь важно, что весь мир нанизывается на некий временной стержень. У меня такого нет, у меня пространство.