Идеально другие. Художники о шестидесятых

У нас нет панибратства, но я считаю, что Плавинский — московский новатор. Его коллажи, лессировки замечательны. Он очень широкого диапазона человек. На Кузнецком Мосту он сделал крест, соединенный со свастикой, — я увидел и сказал: «Почему не моя!» Хотя он может делать азиатские кладбища, выписывать черепах или ракушки. Немухин, Плавинский — технари, у них есть школа, по цвету все очень тонко сделано. У Немухина все сделано очень руко дельно, я могу только поучиться. Он очень ранимый человек, подарил Русскому музею работы, а они его бортанули, выпустили альбом «Абстракция в XX веке», а его там нет. А я есть. Пусть Воробьев и говорит, что он шрифтовик — есть какая-то нотка пренебрежения. От зависти! Валька неровный очень художник, все серое, зеленое, грязное. Но в Москве есть мода делать лицо, эпатажную маску. Он тоже держит такую московскую маску эпатажа. Работает под Зверева — он же очень расчетливый! Мамлеев, Зверев, Вася Ситников. Это такая московская аура. Сидят на обеде в американском посольстве, гарсон — негр, Вася и говорит: «Негр — это, оказывается, человек!» Но я его не знал. В Америке он жил у моего приятеля Володи Некрасова в Бруклине. Михайлов-Романов примерно такой же был, в маске. Тоже был непрост. Я видел его работу на Грузинке — он был близок мне по шкале мысли. «Квадратный метр Филевского парка» — земля вся в пробках из-под водки, пива. Раньше не каждый мог такое выставить. Когда я был у Романова, там сидел Веничка с аппаратом у горла — тот, который «Москва-Петушки» написал. Туда приехал Осетинский, сделавший из дочки вундеркинда, и они поехали снимать кино на могиле Зверева. Но Зверев себя оправдывает. Такие люди оказывают влияние. Саша Леонов заикался — и я стал заикаться. У нас есть художник Гена Устюгов с подобной судьбой. Поскольку он не в Москве, его так не раскрутили, хотя все любят. Про Яковлева больше говорят, чем там на самом деле есть. Про таких говорят — голый король или мыльный пузырь.

А Зверева ты видел у Михайлова?

О Звереве я больше слышал, чем знал. Под личиной скрывалась тонкая душа художника. Зверев мне показался настороженным, всего опасался. На Малой Грузинке как-то выставка была, народ собрался, и вдруг в сером расстегнутом плаще, с бородищей, как сейчас бомжи ходят, идет человек. Зверев Анатолий Тимофеевич. Натуральный зверь идет. У Зверева фамилия — говорящая, а вообще он тонкий человек, когда я его поближе узнал. Я давно дружу с Немухиным, у него умерла матушка, и он попросил меня привезти ему на поминки водки из Петербурга, был сухой закон. Я купил рюкзак водки, привез Володе в мастерскую, сидим, звонок в дверь, приходит Анатолий Тимофеич Зверев. Володя говорит: «Толинька, нарисуй портрет художника Борисова!» — «Стакан!» Володя наливает стакан, Анатолий Тимофеич с видом лесного человека садится на кухне, пьет стаканчик, берет ватман, тут же начинает растирать морковку — не то чтобы пренебрежительно, а художественный момент такой, акция творчества, знает, что там каротин. В общем, рисовал-рисовал, я сижу как пионер, позирую, он выпил стаканчик, а я тоже с бодуна из Питера приехал, Володя говорит: «Старик, ну чего ты нарисовал, ни хера не похоже, давай рисуй снова». Он: «Стакан!» — «Володь, я больше позировать не буду, мне тоже стакан!» В общем, он сделал три рисунка, Володя мне один рисунок дал или два, один себе оставил.

Каку тебя возникает идея картины?

Искусство должно что-то изображать. Для меня концептуальные прибамбасы должны иметь художественный образ. А бегать по стенкам и читать тексты Кабакова не для меня. Искусство должно зрительно очаровывать человека — а там уже можно прочитывать разные планы, концептуальные и живописные. У меня получаются рациональные образы. Важна ведь не сделанность и заполненность, как на картинах Глазунова, где видишь фигу. Несмотря на концептуальную идею, я придаю работе визуальную красивость и делаю традиционную картину. Идея возникает сама собой, она интересна мне, а будет ли интересна зрителю, не так важно. Идея возникает спонтанно, на улице или дома. Когда я с утра вижу готовую картину, то сразу стараюсь сделать эскиз, знак, а потом нахожу для нее форму. Такое взаимодействие реального и иллюзорного. Приставив палку к стене и проведя на ней линию, я соединил концы — и вышел иллюзорный треугольник, приставил вторую палку — квадрат. На плоскости можно изобразить то, что в реальности не существует. Предмет ближе к зрителю — его можно потрогать. Я не случайно включаю в картины карты, тексты, коллажи — текст имеет и знаковый, каллиграфический смысл.

В третьяковской выставке «Авангард на Неве» ты не участвовал.