Идеально другие. Художники о шестидесятых

В Ленинграде я пользуюсь уважением, но за всю мою жизнь ни один коллекционер ни разу не купил ни одной работы. Один только раз, в 76-м году, купил картину студент университета. Я живу на Пушкинской — а поговорить мне профессионально не с кем, хотя я человек общительный. Серьезным современным искусством в Питере занимается Андрей Пролетцкий, его геометрия мне близка — но он далеко живет. И мне проще с членами Союза художников, чем с местными авангардистами. Ведь красота картины для меня заключается в ее идее — а на Пушкинской, 10 этого нет. Я просто не воспринимаюсь ленинградским видением. В искусстве мне нравится наличие художественной идеи, что в ленинградском искусстве отсутствует. Там идея заключается в самой живописи, а в конструктивизме важен знак. Дальше идет борьба. Геометрия же наименее ассоциативна в абстрактном искусстве. Если художественная идея геометрически выражена, сложно найти какую-то ассоциацию. Это хорошо: если человек не видит картину, значит, он ее не видит. Но иногда меня на выставки приглашают — сейчас вот купил работу Русский музей. На их выставке «Абстракция в XX веке» мои работы были.

Выставка выглядела внушительно, но много было проходных работ, сделанных к ней специально. Отбора как такового не было.

Я считаю, что выставка оправданна, хоть и не выдерживает критики как экспозиционный шедевр. Это скорее своего рода энциклопедия, как сделал в свое время энциклопедию в Москве Талочкин под названием «Другое искусство». Надо что-то посмотреть, узнать — раз, заглянул и увидел. Но Русский музей пригласил многих москвичей, чего Третьяковка не сделала. Она даже не выставила работы, которые у них в коллекции находятся. Мои, например. Это странная политика. Я один из первых сделал выставку «экспериментального искусства» в Русском музее. И не где-нибудь, а в корпусе Бенуа. Или сейчас к Церетели попал — там просили, чтобы выставку не снимали, потому что народу нравилось. И тоже я одним из первых там открыл серию выставок. Так что вопросы известности и славы для меня давно уже решены. В церетелиевской брошюрке меня включили к дадаистам — я ведь иногда издеваюсь над публикой. Во Флоренции я сфотографировал пенис Давида Микеланджело и в Питере включил фото в свою картину, которую назвал «Конец Возрождения».

8 июня 2003, Петербург— 12 декабря 2008, Москва

Александр Давидович Глезер

Александр Давидович, как вы познакомились с художниками?

В 66-м году, в декабре. Я увидел картину Рабина у литературоведа Пинского, в тот же день приехал к Оскару и с ходу предложил сделать выставку. Такое сильное впечатление она на меня произвела. Я работал инженером на заводе «Компрессор», там был клуб «Дружба», а при нем я сделал клуб «Наш календарь», где мы раз в месяц проводили разные вечера, выступал Эренбург. Проводили так: сначала какой-то поэт выступал, потом кто-то рассказывал. В 62-м году я сделал там выставку Неизвестного, перед погромом в Манеже, потом Яковлева. Был вечер, посвященный Модильяни, который вызвал скандал, и его запретили. Я пошел в райком партии к заведующей отделом культуры, которая его запретила: «Как так, нельзя перед Первомаем показывать выставку буржуазного художника!» — «Да вы что, этот художник умер от голода!» Она пришла, услышала выступление Эренбурга, все увидела и пришла в ярость. Уже следующий вечер, посвященный мемуарам Эренбурга, не состоялся, его прикрыли. Потом я ушел в литературу, первое мое стихотворение напечатали в «Известиях», и я бросил эту работу, не любил ее! Пошел я в технический вуз, так как иначе меня брали в армию, а при моем характере армия смерть, по морде дал бы какому-нибудь сержанту, если бы он закричал.

Твардовский ведь не хотел публиковать мемуары Эренбурга в «Новом мире».

Не хотел, но не мог не публиковать. Ведь была приостановлена публикация после того, как он написал, что все знали о том, что делал Сталин, но молчали. Хрущеву доложили об этом, и он остановил публикацию. А потом мне сам Эренбург рассказывал, я у него часто бывал, — возобновили, и я спросил: «Как это получилось?» Когда был съезд романистов в Ленинграде, куда он был приглашен, он отказался ехать. Его уговаривали секретари Союза, а он отказывался. «Что я буду говорить Сартру и всем моим друзьям, когда меня сравнивают с навозным жуком в газетах?» И Эренбурга пригласил к себе Хрущев.

— Понимаете, нашу политику в области литературы и искусства поддерживают прогрессивные писатели на Западе, мне принесли выжимки из вашей книжки. Некоторые члены компартии повели себя неправильно: Сартр, Говард Фаст.

— Но Сартр никогда не был членом партии!

— Как не был!

Хрущев вызвал референта. Референт пришел, вернулся через 15 минут: «Не был, вышла ошибка!»

— Ну, мы старые люди, каждый может ошибиться!

— Это не ошибка, вас обманывают, Никита Сергеевич!