Идеально другие. Художники о шестидесятых

Я приехал на Измайловскую выставку с Леоновым и Воробьевым — у Воробьева колени дрожали, на него нагнали страху на Беляевом поле, и он боялся, что из-за кустов вылетят люди в красных кепках и будут его бить. Тогда еще, правда, дубинок не было. Но выставка была шикарная, вышел праздник, солнечный день, много народу. Потом пошли к покойному коллекционеру Алику Русанову, там сидел Дима Плавинский, вальяжно, выпил два стакана водки, сапоги на стол — и понеслась. Позже я стал посещать его дом на Полянке, 1-й Хвостов переулок, и познакомился там с Немухиным. Я попал в круг Русанова — он был инженером, на службе, фактурного вида, у него собиралось общество. У Русанова все время шло застолье, приходили Рабин, Лев Кропивницкий, одесский художник Сазонов, кто-то еще. Он дружил с питерскими художниками — Жарких, Красовский, Заславский. Но у него была скромная коллекция — Нутович собрал потому, что был фотограф и переснимал картины лианозовцев. У Русанова была лианозовская школа, Вейсберг, он просто собирал своих друзей. Тогда коллекции собирали на халяву. Обмен шел, картинки на пластинки. Фарцой были Санович и Воробей, я этим не занимался. Куба был такой, Яков Петрович. Еще Витя Попов, отец нынешнего Сережи Попова. Увы, сестра Вера сейчас распродает то, что осталось от коллекции Русанова.

А у Костаки ты был, конечно? Говорили, что Рухин подложил картины ему под дверь, позвонил в звонок и убежал.

У Костаки я был, приезжал, показывал рисунки, но ему было не особо — приблудный человек пришел. Мне обстановка понравилась — «Политбюро» Редько, Никритин, да и сам Костаки компанейский был человек, пел романсы под гитару. В феврале 1976 года Овчинников говорит: «Поехали в Москву на выставку к Люде Кузнецовой!» Поехали с Любшиным, развесили, и тут облом, никто не хотел приходить. Но пришли Кабаков, Штейнберг, которому мои работы понравились, и с тех пор мы с ним дружим. Слал тебе привет из Швейцарии — «Хороший парень!». Судьба в этот дом привела, а теперь это дом Булгакова. Выставляла Люда в основном ленинградцев, Володя и Аида Сычевы тоже. Я выставлялся на квартире у Люды Кузнецовой, когда была «вторая ленинградская блокада»

— художники приехали с выставкой, а их органы из квартиры не выпускали. Жарких надел тренировочный костюм и выскочил — вроде как выносил мусор. Их пригласил Костаки, накрыл стол — икра, водка, но пришел один Богомолов, который не забаррикадировался, съел всю икру и выпил всю водку. Ну и хорошо — как говорит Володя Сычев.

А как ты познакомился с Плавинским?

С Димой Плавинским мы познакомились, когда пришли с Сашей Леоновым к нему в мастерскую на Маяковку, на Красина. А у него сидел Слава Калинин — он боролся с алкоголизмом, сидел на антабусе и не пил. А мы, как тогда было модно, купили портвешку, спокойно сели с Димой. Дима делал какую-то композицию с ключами, много гипса, а Слава делал известный автопортрет с рыбами. Славка Калинин — певец Москвы кабацкой, это оригинальное искусство, корни у Брейгеля и Босха. Образы он живописует, вижу, как он их чувствует, весь этот гротеск, такой же жест есть и у Конышевой — идиотская Москва. Именно Москва, на грани прикола. Целый пласт московского искусства 60-х годов — Харитонов, Плавинский. Потом мы с Димой периодически встречались, и здесь, и в Америке. Когда был пресловутый «Сотбис», Штейнберг сделал мне приглашение — это было шоу, на советского человека рассчитанное, а в конце банкет. Я сел с Немухиным, Плавинским и Машей. Рядом сидел покойный Басмаджан. В те времена я боролся с пьянством и водку отдал Плавинскому.

Тебе ведь его искусство должно быть не особенно близко?