Император Николай I и его эпоха. Донкихот самодержавия

Мне было совестно беспокоить ничтожными литературными занятиями моими человека государственного, среди огромных его забот; я роздал несколько мелких моих сочинений в разные журналы и альманахи по просьбе издателей; прошу от Вашего превосходительства разрешения сей неумышленной вины, если не успею остановить их в цензуре.

С глубочайшим чувством уважения, благодарности и преданности, честь имею быть,

Милостивый государь,

Вашего превосходительства всепокорнейший слуга Александр Пушкин.

Псков, 1826 г. Ноября 29.

Поэт и философ

Коль скоро речь зашла о «солнце русской поэзии», хотелось бы все же уяснить взаимоотношения между Пушкиным и Николаем, столь яростно в свое время бичевавшиеся в советской и либеральной историографии, как чуть ли не основная причина гибели гения. Пожалуй, о реальных проблемах с властью может говорить разве что его отец, вышедший в отставку при экстравагантном батюшке современного поэту монарха. Как сам Пушкин писал: «По восшествии на престол государя Павла I отец мой вышел в отставку, объяснив царю на то причину: „Вы горячи, и я горяч, нам вместе не ужиться“. Государь согласился и подарил ему воронежскую деревню». У сына отставленного капитан-поручика лейб-гвардии Егерского полка Сергея Пушкина проблемы возникли из-за его необузданного нрава и острого языка. Приятель его дяди Василия Львовича Николай Карамзин со вздохом сожаления говорил: «Талант, действительно, прекрасный; жаль, что нет мира в душе, а в голове благоразумия. Ежели не исправится, – будет чертом еще до отбытия своего в ад».

Поэт вызвал гнев императора Александра I, которого то превозносил как спасителя Отечества от Наполеона, то называл «правителем слабым и лукавым, плешивым щеголем, врагом труда, нечаянно пригретым славой…». Пушкина, как коллежского секретаря в Коллегии иностранных дел (жалованье 700 рублей в год), вызвали к Милорадовичу и отчитали как мальчишку за стихотворения, «несовместимые со статусом государственного чиновника». А поскольку времена были «тиранические», то упекли его в так называемую «южную ссылку» – в канцелярию главного попечителя и председателя Попечительного комитета о иностранных колонистах Южной России генерала от инфантерии Ивана Инзова в знойном Кишиневе. Подальше от столичной слякоти. Тут Пушкина настолько «затиранили», что ему пришлось даже жаловаться в письме другу: «…Обедаем славно – я пью, как Лот содомский. Недавно выдался наш молодой денек – я был президентом попойки – все перепились и потом поехали по б…ям». На здоровье, конечно, молодой энергичный потомок арапа Петра Великого мог гулять, как ему вздумается. Но ведь вздумывалось весьма неординарно. То его судьба занесла в масонскую ложу «Овидий», то угораздила распространить в списках абсолютно нецензурную (по современным соображениям) поэму «Гавриилиада», от которой глаза на лоб полезли не только у бедняги Бирукова, но и у всего Синода, то в лихой Одессе бросила в объятия обольстительной Елизаветы Воронцовой, супруги всесильного губернатора Новороссии Михаила Воронцова, у которого поэт служил канцеляристом. Опять же дело молодое, вечно юная тема, сюжет для целых библиотек «декамеронов» и «кентерберийских рассказов». Но парня постоянно кто-то тянул за язык, ему не терпелось поделиться победой с друзьями, обещая им «нарисовать г-жу Воронцову в 36-ти позах Аретина» и занеся ее даже в список своих «трофеев» в альбоме своих приятелей (стал достоянием истории под названием «113 прелестниц Пушкина»). Губернатор по дуэльному кодексу не мог вызвать подчиненного на дуэль, но мог добиться его отставки и удаления из Одессы в Михайловское под надзор родителей (так называемая «северная ссылка»). За что получил от поэта колючую эпиграмму: «Полу-милорд, полу-купец, полу-мудрец, полу-невежда, полу-подлец, но есть надежда, что будет полным наконец».