Император Николай I и его эпоха. Донкихот самодержавия

Но разве ж это размах для картежника? Пушкин взмолился брату: «Мне деньги нужны, нужны!», «…Словом, мне нужны деньги или удавиться. Ты знал это, ты обещал мне капитал прежде году – а я на тебя полагался. Упрекать тебя не стану, а благодарить, ей-богу, не за что». Впрочем, дочь Натали Гончаровой-Ланской от второго брака Александра Арапова утверждала, что «считать Пушкин не умел… и быстро пропустив их (деньги) сквозь пальцы, он с детской наивностью недоумевал перед свершившимся исчезновением».

Проигрывал то, что зарабатывал собственным гением, – гонорары от «Бахчисарайского фонтана», «Руслана и Людмилы», «Кавказского пленника», ругаясь, как последний меняла, с издателями за каждую копейку – «печатай скорей; не ради славы прошу, а ради Мамона!». Издатель Александр Смирдин жаловался, что «за три пьески, в которых не более 3 печатных листов, Пушкин требует 15 000 рублей, а за поэму „Цыганы“ запросил, как цыган».

Пушкин – Вяземскому: «Во Пскове, вместо того, чтобы писать 7-ую главу Онегина, я проигрываю в штос четвертую: не забавно?» Проиграл, кстати, Назимову 500 рублей. Добавим, проигрывал Загряжскому и 5-ю, и пару пистолетов, но сумел отыграться – карта наконец пошла. Заметим, если в 1825 году Пушкину платили по 5 рублей за строку 1-й главы «Евгения „Онегина“, то, получив в «цензоры» императора, тот тут же взвинтил ставку до 25 рублей за строку. Пошли даже эпиграммы на самого поэта: «Глава «Онегина» вторая съезжала скромно на тузе».

15 декабря 1827 года: «Вчерашний день был для меня замечателен. Приехав в Боровичи в 12 часов утра, застал я проезжающего в постеле. Он метал банк гусарскому офицеру (это арестованного «сумасшедшего» Кюхельбекера жандармы таким оригинальным образом везли из Шлиссельбургской крепости в Динабургскую. – Авт.)… При расплате недостало мне 5 рублев, я поставил их на карту и карта за картой, проиграл 1600. Я расплатился довольно сердито, взял взаймы 200 руб. и уехал, очень недоволен сам собой». Действительно «замечательный день».

Пущин писал о поездке друга Пушкина в Пятигорск: «По возвращению домой я застал Пушкина с Дороховым и еще Павловского полка офицером Астафьевым, играющим в банк… Астафьев всех нас порядочно на первый же раз облупил…»

Проигрывал огромные деньги, по 10 тысяч, 25 тысяч.

Бенкендорфу доносили: «Он принят во всех домах хорошо, и, как кажется, не столько теперь занимается стихами, как карточной игрой». Был даже составлен специальный перечень столичных картежников из 93 персон: «№ 1. Граф Федор Толстой (американец) – тонкий игрок и планист… № 23. Нащокин – отставной гвардии офицер. Игрок и буян. Всеизвестный по делам, об нем производящимся… № 36. Пушкин – известный в Москве банкомет».

Державный цензор с интересом наблюдает, как «подшефный» проигрывает в карты всю свою жизнь. Пробует было даже наставить 33-летнего «отрока» на путь истинный, сначала поучаствовав в сватовстве на Наталье Гончаровой (родители долго не желали иметь такого мужа для дочери, но ведь императору же не откажешь), а затем вновь определив на службу в Министерство иностранных дел БЕЗ ДОЛЖНОСТИ. То есть просто дав деньги на жизнь (Канкрин чуть не удавился от гнева). Как сам поэт потом писал 22 июля 1831 года приятелю критику Петру Плетневу: «Царь взял меня на службу – но не в канцелярскую, или придворную, или военную – нет, он дал мне жалование, открыл мне архивы, с тем, чтобы я рылся там и ничего не делал. Это очень мило с его стороны, не правда ли? Он сказал Puisque il est marie et quil nest pas riche, il faut faire aller sa marmite (так как он женат и не богат, то нужно позаботиться, чтоб у него была каша в горшке). Ей-богу, он очень со мною мил».

Позже отметил: «…записал меня недавно в какую-то коллегию и дал уже мне (сказывают) 6000 годового дохода; более от него не имею права требовать», «Требовать» от государя – однако шустер поэт. К примеру, Карамзин получал пенсию в 2 тысячи в год, Жуковский – 4 тысячи, Крылов – 1,5 тысячи, переводчик Гомера Гнедич – 3 тысячи.

Наконец, 31 декабря 1833 года Пушкин был пожалован в камер-юнкеры.

Всегда принято было считать, что, произведя его в столь низкий придворный чин, таким образом император его страшно унизил, ибо быть «юнкером» в 34 года, дескать, негоже, когда полковниками становились в 25, а генералами к 30.