Император Николай I и его эпоха. Донкихот самодержавия

Тем временем примчавшийся из Варшавы Михаил первым делом набросился на брата: «Зачем ты все это делал, когда тебе известны были акты покойного государя и отречение цесаревича? Что теперь будет при второй присяге в отмену прежней и как бог поможет все это кончить?» Николай только горько усмехнулся, заметив младшему, что привезенные им письма от Константина не оказали на столичных генералов НИКАКОГО воздействия. Здесь играли в собственные игры. Как вспоминал сам Михаил, употребляя себя в записках в третьем лице: «В Петербурге покамест все оставалось по-прежнему: ибо привезенные Михаилом Павловичем письма не признавались достаточным основанием к перемене принятой системы действия. И императрица-матерь, и великий князь Николай Павлович считали необходимым дождаться сперва отзыва цесаревича на известие о принесенной ему присяге и сверх того, по получении упомянутых писем, написали ему вновь, прося, если воля его об отречении неизменна, огласить оную для предупреждения всяких беспокойств актом более торжественным, чем-нибудь вроде манифеста. На ответ нельзя было рассчитывать прежде довольно продолжительного времени».

Что же касается писем Константина, то прочитавшая их Мария Федоровна обратилась к Николаю со словами: «Ну, Николай, преклонитесь пред вашим братом: он заслуживает почтения и высок в своем неизменном решении предоставить вам трон».

Сам Николай потом писал: «Признаюсь, мне слова сии было тяжело слушать, и я в том винюсь; но я себя спрашивал, кто большую приносит из нас двух жертву: тот ли, который отвергал наследство отцовское под предлогом своей неспособности и который, раз на сие решившись, повторял только свою неизменную волю и остался в том положении, которое сам себе создал сходно всем своим желаниям, – или тот, который, вовсе не готовившийся на звание, на которое по порядку природы не имел никакого права, которому воля братняя была всегда тайной, и который неожиданно, в самое тяжелое время и в ужасных обстоятельствах должен был жертвовать всем, что ему было дорого, дабы покориться воле другого? Участь страшная, и смею думать и ныне, после 10 лет, что жертва моя была в моральном, в справедливом смысле гораздо тягче».

Письма оставались всего лишь письмами, юридически ничего не значащими в разрешении государственного кризиса. Необходимы были более весомые доказательства отречения. Константин со своей странной позицией по-прежнему оставался ферзем на шахматной доске большой политики империи. От любого его слова в Варшаве многое, если не все, зависело в раскладе сил в Петербурге.

Поскольку надеяться было не на кого, 5 декабря Михаила вновь собрали в путь в Варшаву с очередным призывом к Константину приехать. При этом «мамаша» его напутствовала: «Когда ты увидишь Константина, скажи и повтори ему, что если так действовали, то это потому, что иначе должна была бы пролиться кровь». Николай пророчески добавил: «Она еще не пролита, но пролита будет». Мало похоже на обмен любезностями в рамках любящей семьи, мрачнее не придумаешь.

Расклад сил

Константин приехать отказался. Он рисковал в любом случае – либо его могли «задушить» сторонники брата, либо заговорщики, если возобладают не проконстантиновские планы Трубецкого, а стратегия Пестеля. Оживленный обмен фельдъегерями закончился вроде как его «окончательным» отречением в пользу Николая. Он прислал несколько «официальных» писем: в адрес Марии Федоровны, в котором напоминал, что она давно о его желании знала; к председателю Госсовета князю Петру Лопухину, упрекающее в несоблюдении его «воли»; к Николаю, с поименованием брата «величеством» и пожеланием оставить его при прежде занимаемом им месте и звании. Однако ожидаемого манифеста не прислал.

«Вскрыв письмо брата, – записал Николай, – удостоверился я с первых строк, что участь моя решена, – но что единому Богу известно, как воля Константина Павловича исполнится, ибо вопреки всем нашим убеждениям решительно отказывал в новом акте, упираясь на то, что, не признавая себя императором, отвергая присягу, ему данную, как такую, которая неправильно ему принесена была, не считает себя вправе и не хочет другого изречения непреклонной своей воли, как обнародование духовной императора Александра и приложенного к оному акта отречения своего от престола. Я предчувствовал, что, повинуясь воле братней, иду на гибель, но нельзя было иначе, и долг повелевал сообразить единственно, как исполнить сие с меньшею опасностью недоразумений и ложных наветов».

Однако полагали, что и этого уже довольно. Формальных поводов к дальнейшим проволочкам у правительства теперь не было – требовалась переприсяга новому самодержцу.

Как заметил Николай Ростовцеву: «Мой друг, можешь ли ты сомневаться, чтобы я любил Россию менее себя? Но престол празден, брат мой отрекается, я единственный законный наследник, Россия без царя быть не может. Что же велит мне делать Россия?» Когда его сыну, малолетнему Александру (будущему Александру II), флигель-адъютант Николая Александр Кавелин сообщил, что он теперь цесаревич, мальчик расплакался навзрыд.