Император Святой Руси

Польская историография эпохи Возрождения выработала инструменты для деконструкции легенд об укорененности современных империй в глубокой древности. И вместе с тем истоки восточноевропейских народов обнаруживались историками в доисторическую и библейскую эпохи, в том числе в глубокую древность было погружено происхождение самих «московитов» и их «империи». Говоря о Новгородской, Русской или Московской империи, С. Герберштейн, М. Кромер, М. Стрыйковский и А. Гваньини невольно создавали почву для московских притязаний. Сказания об основателе древнепрусского народа Прусе, Пруссе или Боруссе польско-литовской историографии также служили для Москвы основанием, чтобы отстаивать свое понимание происхождения и биографии этого исторического фантома. Имперский язык, которым манипулировала московская власть в 1510–1580‑е гг., был понятен европейским соседям Российского царства и в значительной мере создан и легитимен в рамках европейской политической и историографической идеологии. И все же этот язык не был проработан в Москве. Документов в доказательство своей версии далекого прошлого в Москве не было, и, чтобы скрыть это, приходилось изображать глубочайшую таинственность перед европейскими партнерами. Мацей Стрыйковский в результате многолетних поправок в своей хронике отказал Прусской легенде в какой-либо достоверности. Ян Кохановский списывал само существование этой легенды, как и король Стефан Баторий, на московских баснописцев-лжецов. Поиски истоков легенды привели польского короля благодаря папскому нунцию к «Вандалии» ганзейского чиновника Альберта Кранца, где упоминался Прус, но не было и следа его причастности к Московской Руси и Рюриковичам. Легенда об Октавиане Августе и его брате Прусе, создавших Немецкую империю, потомком правителей которой считали себя Иван Грозный и его наследники на московском троне, не вписывалась в европейскую историческую память об Октавиане Августе. Это превращало и Августа с Прусом московской Прусской легенды, и сами имперские притязания Москвы в птичий язык, который не выражал для тех, кто призван был его слушать, ничего, кроме амбиций великого князя московского, править всей вселенной или, по его желанию, любой ее частью.

Династический кризис рубежа XVI–XVII вв. не разрушил идеи об имперских истоках московской власти, но Прус уступил роль предка московских государей Августу, а также выявленному в прошлом, но никак не соотнесенному с Прусом императору Тиберию. В утвержденной грамоте об избрании Бориса Годунова на царство 1598 г. Русская земля представлена как искони наследие великих государей:

Их же великих государей, царей росийских корень изведе от превысочайшаго цесарского престола, и прекрасноцветущаго и пресветлаго корени Августа Кесаря, обладавшаго вселенною[705].

Утрата имперских корней казалась невосполнимой, и составители грамоты специально ее оговорили, подводя к правам Бориса Федоровича, брата царицы Ирины и шурина последнего наследника римских кесарей:

И грех ради наших всего православного християнства Росийского царствия Господь Бог праведным Своим судом превысочайшаго и преславнаго корени Августа Кесаря римского прекрасноцветущую и пресветлую ветвь в наследие великого Росийского царствия не произведе…[706]

Единственное, что могли сделать духовные главы для нового царя, – назвать его новым Августом, как некогда называли императора Тиберия:

…втораго, рече, Августа римского кесаря дал нам Бог днесь[707].

От «колена Августа кесаря римского» выводит княжеский и царский род в Русской земле патриарх Иов в своей «прощальной грамоте» 1607 г.[708] Появление Тиберия и выход на первый план «колена Августа» говорят о том, что в Москве при Борисе Годунове поменяли акценты. На смену независимому и таинственному для всего мира Прусу пришла благоприятная для царя Бориса Федоровича, непрямого потомка Федора Ивановича, идея усыновленного продолжателя Октавиана Августа.

Таким образом, лишь отчасти можно согласиться с А. В. Сиреновым, который пишет об Августианской легенде:

Свою актуальность она утеряла после пресечения московской ветви династии Рюриковичей в 1598 г., в XVII в. получила развитие только та ее часть, которая рассказывала о царских регалиях[709].