Император Святой Руси

Но московский летописец 1470‑х гг. употребляет это же слово в ином значении. Он подразумевает, что запись о знамении в кринице должна послужить подготовительным материалом для летописи. Если следовать этой логике, то «временными» книги-криницы названы не потому, что в них говорится о «временах и летах». Наоборот, указания на «лета и дни» предписано помещать уже на следующем этапе – в работе над летописью. В средневековых предписаниях по составлению хроник встречались сходные толкования, нацеленные непосредственно на обращение с книгой, которую дополняли все новые записи (то есть в живой хронике):

В этой книге всегда должен быть чистый лист, на котором ты можешь отмечать карандашом такие происшествия, как смерть знаменитого человека или что-нибудь достойное памяти о делах государства, если тебе удалось услышать о них. И в конце года ты должен выписать вкратце в саму книгу, что ты считаешь основательным и достойным сохранения для знания потомков[883].

Мы имеем дело со сходными поэтиками хроники в Европе и летописи в Московской Руси. Можно предложить различные объяснения для оценок летописца: либо «временные книги» современны фиксируемым событиям, либо недолговечны, в отличие от долговечных или даже постоянных (как «книги животные» или «книги совестные»). Современными события остаются до тех пор, пока их значение не раскрывается в их связи с последующими событиями, пока не образуется то единство знамения и его истолкования, которое позволит вписать современность в абсолютное время. Понятие криница в таком употреблении наиболее близко к своему вещественно-буквальному значению сосуд или емкость, предназначенная для черпания из источника (то есть из крина). Современность служила источником для суждений о будущем, о путях людей в Божественной истории. И в этом смысле современности не было, иначе как в той связке с будущим, которая должна была благодаря современности явить Божественный замысел.

Европейским хронистам, когда дело доходило до жанровых нотаций, предписывалось кратко освещать «мимотекущие» происшествия, тогда как подробное изложение считалось прерогативой истории[884]. В этом смысле европейской истории в ее «средневековом» понимании в рассмотренном выше поучении московского книжника идентичны летопись или какой-то другой жанр, которому не было места в сознании русских книжников конца XV в. Неведомая альтернатива летописи не говорит об особой экзотичности русской культуры по сравнению с европейской. Подробных рассказов (повестей, житий, новелл, историй) заслуживали далеко не все краткие заметки в европейских анналах и хрониках. На Руси подобные отступления от общего плана исторической экзегезы также случались. Лишь в самых редких случаях эти распространенные толкования подводили к жанру истории, и ниже мы подробно остановимся на том, почему история современности была не востребована и в какой момент и почему ее востребованность стремительно возросла.

Размышление летописца о знамениях примечательно последней ремаркой «сиа же являхуся и в нынешнее времена, еже и очи наши видяху». Поводом для рефлексии послужили страшные знамения. Воображаемый читатель летописной статьи 1470/71 г. – это свидетель и толкователь «последних времен», которому предстояло отличить подлинные знамения от ложных и на основе подлинных описывать приближение общества к апокалипсису. И. Н. Данилевский считает, что эсхатология была неотъемлемой частью толкования знамений, «а потому каждое из них могло стать логическим завершением труда летописца»[885]. Но даже если завершение не наступало, толкователь подбирал значения, аналогии, последствия знамения. То, что знамения происходят «на зло», неоднократно в русских летописях комментируется хронографическими и ветхозаветными примерами, причем летописцы часто искали связь между знамениями и частными катастрофами[886]. Наставление в статье московского летописца 1470/71 г. содержит также призыв использовать примеры из истории, чтобы лучше представить масштаб злых последствий знамения.