Император Святой Руси

Нынешние времена какие-то лже-мудрецы пытались отделить от сакральной традиции, и Досифею приходится защищать единство времен, упраздняя своим усилием современность, на существовании которой все больше мыслителей вокруг него настаивают. Само явление лжепророков могло свидетельствовать о приближении апокалиптических времен, но Досифей отнюдь не видит того, что ему не положено: о дне Второго Пришествия знает только Отец Небесный. Преодоление этого запрета на пути к модерной эпохе, как мы видели, в России не происходило, но аллегорические толкования, почерпнутые из эсхатологической традиции, несли с собой новый тип религиозности, который и сказался в наметившемся расслоении бытописания и появлении в нем истории.

Зиновий Отенский в книге «Истины показание» вынужден отстаивать исторические сочинения от «суесловия» Феодосия Косого, который говорил, что

послѣ Седмаго собора не подобает писати и лѣтописных книг, и царских памятописных книг, и уставных царских, иже направляют на благожизние царствия по странам[912].

Феодосий и его сторонники проклинали «развращенное человеческое предание», то есть исторически сложившиеся нормы церковной жизни[913]. Инок Зиновий отстаивает традицию, прибегая в том числе к сложному схоластическому приему – доказательству (от умолчания) несвободы тварного мира:

Лѣтописательныя книги, отнелѣ же начашася писати во многих языкох и странах, и нигдѣ же не бысть слышано, яко птица бысть когда не от яйца или гдѣ бысть когда не от птицы яйце, развѣ уединенаго Финикса[914].

Египетская птица Феникс – исключение, призванное подтвердить богоустановленное правило, но она сотворена Богом, а не возникла из дождя или воздуха[915]. Летописные книги, под которыми, видимо, Зиновий понимает бытописание в самом широком смысле, имеют богословско-толковательное значение и служат достаточным доказательством против возможности самопроизвольного творения.

Апология летописания потребовала переосмысления летописного дела и предполагаемых им способов описания событий. На фоне эсхатологических ожиданий в русских землях и сходных с ними европейских настроений у интеллектуалов возникло подозрение, что увлечение разгадыванием знамений сродни язычеству и несовместимо с представлением о свободе человека в Боге. Подобный взгляд со ссылкой на «Богословие» Иоанна Дамаскина отстаивал в 1522 – январе 1525 г. Максим Грек в полемике против Николая Булева (Немчина)[916]. О том же около 1523–1524 гг. писал монах псковского Елеазарова монастыря Филофей дьяку М. Г. Мисюрю-Мунехину, обвиняя эллинов и еретиков в растлении православия астрономией и, следовательно, атеизмом[917].

Надежным опровержением хронологических расчетов о «последних временах» служили евангельские строки:

…о дни же том и о часу никто же не вѣсть, ни ангели небесныя, ни Сын, токмо Отець, Отець един [Мк. 13:32; Мф. 24:36; Деян. 1:7].

Они процитированы, например, в рубежном для эсхатологических ожиданий в России «Изложении Пасхалии» митрополита всея Руси Зосимы и в послании старца Филофея М. Г. Мисюрю-Мунехину[918]. В обоих случаях – в полемических контекстах, как ответ на ошибочные толкования. С этой же идеей И. Н. Данилевский связывает происхождение названия Повести временных лет, которое встречает соответствие в Толковой Палее:

Нѣсть вамъ разумѣти временныхъ лѣт, яже Отець Своею властию положи[919].

С другой стороны, перенос данной заповеди на земную телеологию мог привести любого книжника к агностицизму. Конфликт астрологической и канонической интерпретаций снимался в посланиях Максима Грека и старца Филофея за счет обращения к пророчествам и аллегориям. Знамения истолкованы ими как тайна в руках Господа, Которому единственно принадлежат и их ниспослание, и истолкование.