Император Святой Руси

Иже убо возжелает въистину терпелив быти, треба есть ему мысль горделивую оставити, Христу послѣдовати и от мира сего плыти ко пристанищу пустынному; а иже в бурях и волнениих сего мира съблюсти возможеть, далече блаженнѣе будеть. От сих ужо уразумѣл еси, яко тръпѣниа не отвръгох, но показах токмо, коль потребна суть во всяком гражаньствѣ правда и законы ко исправлению неустроиных, по глаголу Павла-апостола к Фесалоникѣем, 5, егда глаголеть: «Молим же вы, братие, обличайте неустроиных, утѣшайте малодушъных, приемлите немощных, терпеливи будете къ всѣм»[1282].

Соединение терпеливости с терпением представляется осмысленным омонимическим соединением идиом Аристотеля и Нового Завета и требует более детального осмысления связей между двумя этими корпусами в свете сочинений Карпова.

При определенном прочтении НЗ противоречит Аристотелю. Скажем, призыв быть горячими или холодными (Откр. 3:15) находит прямую негативную параллель в книге 2 НЭ, где Аристотель обсуждает недостаток и избыток добродетели и убеждает в том, что лучший объем любого искусства – это умеренность, поскольку крайности могут уничтожить работу любого качества. Этому противостоит проповедь Христа, не терпящая умеренности в ключевых вопросах веры.

Рассуждения Аристотеля в книге 3 о дурных поступках по неведению и осознанных поступках как раз ближе к евангельской идиоме. «Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят», – говорит Христос на кресте. Это близко к тезису НЭ о непредсказуемости последствий поступка. Аналогию можно найти даже в словах о произвольности поступка, совершаемого в состоянии аффекта. Аристотель такие поступки отличает от непредумышленных:

А значит, поступки в порыве ярости и по влечению свойственны человеку, и потому такие поступки нелепо считать непроизвольными [III, 3].

Скорее речь должна идти о смягчающих обстоятельствах умышленного действия. Они находят не оправдание, но сочувствие и даже иногда смягчение вины. Это находит прямой аналог в словах о раскаянии разбойника на кресте. Но тут же открывает и различие. Философия Аристотеля откровенно childfree:

Кажется, впрочем, что сознательный выбор и есть произвольное, однако [эти понятия] не тождественны, но [понятие] произвольного шире: к произвольному причастны и дети, и другие живые существа, а к сознательному выбору – нет, и внезапные поступки произвольными мы называем, а сознательно избранными – нет [III, 4].

Аристотель убежден, что старших надо слушаться просто потому, что они более опытные и им дано в своем роде «око», при помощи которого они видят то, что дети и младшие не видят (VI, 12; VIII, 1). В какой-то момент сорвется: начинающие ученики без запинки цитируют Эмпедокла, но знаниями не обладают (VII, 5). Детскость или ребячливость в НЭ наполнена множеством негативных определений, и одним из них заканчивается рассуждение о мелких пороках и слабостях женского пола перед мужским:

Ребячливый (paidiodes) тоже считается распущенным, но в действительности он изнеженный. Ведь ребячьи забавы, [развлечения] (he paidia) – это расслабление, коль скоро это отдых, а ребячливый относится к тем, кто преступает меру [в отдыхе] [VII, 8].

Это вступает в прямое противоречие с Христовыми словами «будьте как дети» (Мф. 18:3). Впрочем, даже в этом Аристотель отчасти мог бы поддержать Христа, поскольку детство и юность, по Аристотелю, гораздо лучшая пора для дружбы, чем старость, а дружба – высшее общественное чувство, при помощи которого возможно сплочение государств и союзы между государствами (VIII, 7).

Вокруг отношения к мнениям в НЗ и НЭ выстраивается особая интерпретация. Мнения для Аристотеля не играют существенной роли в выборе между добром и злом: