Император Святой Руси

Оспаривая точку зрения Я. С. Лурье, У. Ф. Райан отмечал, что Аристотель благодаря «Secreta secretorum» связался в сознании московских книжников рубежа XV–XVI вв. с ересью «жидовствующих»[1284]. Вместе с тем отметим, что из перевода «Тайная тайных» в Москве удалялись отрывки, касающиеся астрологии, гаданий и других запретных знаний, которые обсуждали Карпов, Николай Булев и Василий III в своих обращениях к Максиму Греку и старцу Филофею вне всякой связи с ересями. Вероятной причиной этих обращений был гораздо более значимый для государства вопрос о престолонаследии.

Можно предположить, что послание написано в первые годы главенства Даниила на митрополии, в 1522–1525 гг., когда в Москве еще велось обсуждение светских идей в духе европейского Ренессанса, а церковные мыслители искали формулу отношений с высшей властью, полемизируя с новейшими ресурсами суверенитета – астрологией, античными этико-политическими учениями и светской медициной. После первого суда над Максимом Греком весной 1525 г. и санкционированного высшей церковной властью развода Василия III осенью того же года споры не прервались, но перешли в новое качество. Ни в посланиях митрополита Даниила, ни в его масштабном летописном своде нет следов тех взглядов, которые обсуждал с ним Федор Карпов. Можно предположить, что митрополит Даниил их и не принял.

Воин Святорусской империи

В науке достигнуто частичное согласие, что князь Андрей Курбский (1528–1583), не будучи доктринером или теоретиком, все же высказал несколько взаимосвязанных представлений о вселенной, власти, государственном управлении, правопорядке, а также о высших ценностях, добродетелях и пороках, правах и обязанностях граждан. Они сводятся к ряду достаточно простых суждений, не подкрепленных слишком глубокими историческими и логическими обоснованиями, но тем не менее заслуживающих внимания в «истории общественной мысли». Смысл этих суждений сводится к тезисам о том, что Курбский отстаивает следующее:

– идеал целомудренной монархии, ограниченной аристократией;

– права княжеской власти, шляхтичей и «всенародных человек»;

– возможность созыва Земского собора;

– избрание и утверждение высшей светской власти гражданами;

– заступничество глав духовенства за светских граждан;

– казнь граждан только по суду;

– право на сопротивление тиранам внешним и внутренним;

– свободную службу, открыто выступает против холопства.

Если бы этот набор требований был оформлен в единую программу, то он вряд ли бы сильно отличался по своему политическому звучанию от современных князю Андрею Михайловичу европейских трактатов, петиций и постановлений представительных учреждений. Однако между приведенными «единым списком» положениями есть существенные различия, которые заставляют задаться вопросом о том, что в «программе Курбского» было почерпнуто из российских, польско-литовских и в целом христианских реалий, а что – было плодом его воображения. Например, идеал целомудренной монархии, согласно ряду высказываний автора, был осуществлен в Российском царстве в начальные годы правления Ивана Грозного, созыв Земского собора нигде прямо Курбский не упоминает и даже не отстаивает, заступничество духовенства считает несправедливо утраченным, а право на сопротивление тиранам – общеобязательным и неотъемлемым, а значит, скорее в этом смысле частью религиозной этики, чем политической теории.