Император Святой Руси

Ряд приведенных выше заимствований и языковых новоделов был бы лишенной почвы абстракцией, игрой ума московского интеллектуала, изощренного во «внешних науках» и даже претендовавшего на то, чтобы быть экспертом в «дарах Святого Духа», насколько это было возможно для светского мыслителя, приближенного к трону и высшему военному командованию. И все же достижения последних лет в области рукописного наследия князя А. М. Курбского показывают, что этот взгляд был бы глубоко ошибочен. Далее мы покажем, как связаны языковые компетенции князя-эмигранта с его этико-политической доктриной и попытаемся установить, в чем эти компетенции и доктрина были взаимно скоординированы. В первую очередь надо сказать, что князь Андрей Курбский был убежден в общих истоках и принципиальном тождестве в различных языках понятий христианской политической культуры. Исследования Инге Ауэрбах, Юлианны Бестерс-Дилгер, Н. К. Гаврюшина, С. А. Елисеева, В. В. Калугина, Витторио-Спрингфилда Томеллери затрагивают политическое учение Курбского как философскую и языковую доктрину, в которой идейные новации неотъемлемы от переводов и мнемотехник. В науке утвердилось несколько суждений о языковой компетенции князя А. М. Курбского в целом и особенностях его текстов до эмиграции и после – в частности. С них мы и начнем, сведя их к ряду тезисов:

1) Язык князя А. М. Курбского до эмиграции отражает особенности, далекие от нормы рутенского языка в Короне Польской и Великом княжестве Литовском. Сочинения Курбского в эмиграции – как авторские, так и переводные – отражают прежде всего симбиоз элементов московского и рутенского идиомов (Норберт Дамерау и В. В. Калугин используют здесь понятие «западнорусский»). По меньшей мере, из последнего следует, что эмигрант не противился включению в его книжный язык местных влияний. Хотя нельзя исключать, что он считал свои литературные труды предварительными и не вполне завершенными.

2) Курбский использует средства различных стилистических регистров в зависимости от направленности своих текстов. Его переводы из Отцов Церкви, включая авторские предисловия и прочие «сказы», выполнены на книжном кириллическом «нашем словенском языке», «книжном словенском языке». Сниженную лексику Курбский называл «простыми пословицами» и призывал своих читателей их исправлять в его переводах на «книжные пословицы словенские». Письма князя написаны именно на сниженном, «простом» московском с элементами рутенского (Э. Л. Кинан говорил о «макароническом» языке). Известно одно письмо от имени князя А. М. Курбского на польском языке и по меньшей мере два – на деловом рутенском (возможно, в оригинале оба были написаны также на польском).

3) Князь Андрей Михайлович проявлял интерес к филологической работе, формулируя различия между языками, прежде всего известными ему лучше и теми, с которыми он столкнулся в эмиграции. Согласно его представлениям, цель филологии – православное просвещение и оно достижимо различными способами: на пути совершенствования высокого книжного языка, при помощи переводов между сакральными языками (например, с латыни на славянский) и переводов сакральных и учительных текстов на местные языки (например, славянских книг на язык лоппский).

4) Почерк Курбского известен только по одной его латинской подписи. Степень участия его сотрудников в создании переводных и авторских сочинений неизвестна, но признана им самим. Работу своих переводчиков с латинского языка («римской бесѣды») князь сравнивал с тем, как Максиму Греку помогал книжник-монах Сильван. Следовательно, всякий раз, когда на основе литературного корпуса и деловых текстов высказываются оценки языковой компетенции князя Андрея Михайловича, следует прояснить, относятся ли они к его языковому портрету или к портрету его секретарей.

5) Заявление А. М. Курбского на доверенности слуге Миколаю Богушевскому от 19 сентября 1571 г. гласит, что князь не умел писать по-русски:

И на то есми дал сес мой вмоцованый лист тому служебнику моему Миколаю Богушовскому под печатю моею и с подписом руки моее властное литеры по латыне писаные, а для того иж сам по рускии писати невмею[1298].

Эти слова вызвали дискуссию о языковой компетенции князя Андрея Михайловича, которую нельзя считать завершенной, а высказанные точки зрения в полной мере доказуемыми[1299]. Я полагаю, что эти слова являются судебной уловкой и прямо не характеризуют его языковую компетенцию[1300].