Император Святой Руси

Два значения (тираноборческое и институциональное) в этом сочинении короля и его советников были соединены в неразрывное целое. Иван Грозный иронизировал уже в сентябре на переговорах с посредником и представителем Святого престола Антонио Поссевино в ответ на прямые упреки со стороны Стефана Батория в тирании, сходной с библейской египетской, что фараоны были свободными правителями и «дань» – которой требовал король с Москвы в качестве контрибуции – никому не платили: «…фараон египецкой никому дани не давывал»[1342]. Обвинения в тирании царь Иван Васильевич парировал, превращая обличения своего политического типа в защиту суверенитета. Выбор между утратой суверенитета и тираническим правлением московский монарх решал осознанно в пользу тирании, хотя понимал, что его обличают и упрекают в неуважении добродетельных форм правления. Царь знал о правах и свободах шляхты и условиях выборов короля после смерти Сигизмунда II Августа и побега Генриха Валуа из Кракова, однако лавировал и, по всей видимости, готов был сохранить политические устои Короны Польской, но не собирался идти на уступки Панам раде Великого княжества Литовского (включая Киев и Волынь).

Письма суверенов в Новое время выросли в инструмент идеологического воздействия. Российское царство не было в стороне от этих процессов. Послания Ивана IV стали в своем роде визиткой Московии.

Показательны рукописная и книжная традиции, в которых неразрывно переплетены тексты из Московии и тексты о Московии. Послание Ивана Грозного от 29 июня 1581 г. (одно из трех, отправленных в тот день царем и думой) известно по 10 спискам. Из них три московские, но лишь один из них в составе посольской книги, и он, к сожалению, дефектный; еще два – краткие выписки XVII в. из формуляра послания. Остальные семь списков – из архивов Речи Посполитой и Ватикана (в том числе краткий латинский перевод). Ответное послание Стефана Батория от 2 августа было прислано в тетрадях, то есть скрепленными листами или книжкой, и известно по 10 спискам, как отмечено выше – в трех версиях (русско-рутенской, латинской и польской). Из них только один список московский – в составе посольской книги (с рутенской версии; латинские в посольские книги не заносились, приводились в переводах). Наконец, речи царя, адресованные через посредника Стефану Баторию в Старице 12 сентября, отразились в посольской книге по сношениям России со Святым престолом, поскольку были выданы как устный ответ на письменное послание короля через Антонио Поссевино. Сплошное сравнение списков посланий между собой и цитации в ответах показывает, что король слушал далеко отстоящий от оригинала перевод, тогда как царь Иван при ответе пользовался рутенским посланием короля. Некоторые фразы он не комментировал напрямую, а просил толмачей или присутствующих на церемонии знатоков перевести ему. Латинский текст послания 2 августа сильно отстоит от рутенского, и король считал важным демаршем направить обе версии царю, предполагая со своей стороны возможность дальнейшей переписки на латыни, – это могло бы уравнять стороны в языковом этикете.

Полемика между царем и королем открыта тремя посланиями Ивана Грозного от 29 июня. Их них первое и самое обширное написано от имени царя. Второе – боярами, и адресовано к Панам раде Речи Посполитой. Третье касается частной темы, затронутой лишь вскользь в других письмах, – обмена пленными. Царь составил целый трактат о своих правах, владениях и господстве над Стефаном Баторием. Однако именно Иван Грозный первым иронично упомянул Адама – в укор за бесконечный поиск обид у предков:

Чово отцы их не умели отыскать, что они кровопроливством отыскивают (М: одыскивают) далей, уж же (М: жъ уже) что и от Адама (так в М; А: Дама) делалося, и тово станеш отискивати![1343]

Король в ответном письме скажет, что это Иван Васильевич любой свой упрек начинает «от Адама»[1344]. Письмо короля еще больше, и царь в речах 12 сентября 1581 г. передразнит оппонента – «от Адама» пишет он сам:

…а то не от Адама ли он поминает, что господарей за пять за шесть хочет отыскивати, что от сѣх мѣст лѣт за сто и болши[1345].

Выражение прижилось и закрепилось за творческой манерой Ивана Грозного, тогда как эта манера в данном случае была унаследована из оценки царя в адрес своего противника, а на самом деле, как известно, – королевской канцелярии, которой поручалось в сотрудничестве с канцелярскими служащими Великого княжества Литовского поддерживать язвительный диалог с московским царем.