Император Святой Руси

Сакрализация власти, по наблюдениям Б. А. Успенского, В. М. Живова и А. Л. Хорошкевич, носила в России нарочито избыточный характер. Потребность в наращивании титульных притязаний и сам царский титул не были вызваны органическими процессами политической эволюции, а возникли одномоментно, вне прямого наследования имперской традиции – наоборот, в погружении «своего» имперского наследия в незапамятную древность, не вызывающую прямых параллелей с действующими в XV–XVI вв. имперскими династиями обеих Римских империй[1326].

В отличие от княжеского царский титул был девиацией для российской политической культуры и не случайно даже в январе 1547 г. был принят не в обособлении, а именно в тесной связи с великокняжеским титулом, легитимным уже в силу того, что он был унаследован от эпохи безусловного тождества между данным титулом и территориальным суверенитетом. Одно это заставляет вспомнить, что свержение с высшего княжеского стола на Руси не лишало властных полномочий, в том числе высших княжеских прав, поучения о повиновении властям звучали не в адрес царских (имперских) властей, а княжеских и великокняжеских и в такой форме укрепились в книжной традиции, лишая оснований споры об отличии подлинных правителей от узурпаторов и мятежников. Тема узурпации и сопротивления тирании возникнет в Московской Руси в связи не с княжеской властью, а именно с царской.

Что касается княжеских прав, то книжность донесла реалии неограниченной власти военного типа, на которую ориентировались князья из рода Рюриковичей. Когда после поражения от половцев на реке Альте в 1068 г. князь киевский Изяслав Ярославич не выдержал противостояния с киевлянами и вынужден был бежать, летописец не говорит об этом как о результате его свержения. Наоборот, дружинники князя призывают его тайно убить князя-заточника Всеслава Брячеславича, а летописец тем самым дает понять, что выбор у Изяслава состоял из двух возможностей – убить своего предполагаемого противника и тем самым обезглавить возможное дальнейшее сопротивление или бежать, и Изяслав Ярославич сам выбирает побег и временный отказ от своего княжеского стола[1327].

Столь же полными представляются ответы книжников на вопрос о границах княжеской власти. Удачное покушение на князя Андрея Боголюбского никто из летописцев не характеризует как результат тираноборческой идеологии. Наоборот, летописцы вспоминают Новый Завет и Иоанна Златоуста, чтобы еще раз утвердить взгляд на непреложность земной власти, свергнуть каковую в праве только Власть Небесная. Позаимствованное у византийского писателя VI в. Агапита сравнение власти царя с властью Бога известно в кириллической книжности по меньшей мере с XI в. и восходит как через греческую книжность, так и напрямую к Евангелию от Матфея (Мф. 22.21) и Первому посланию апостола Петра (1 Петр. 13–18)[1328]. В «Повести об убиении Андрея Боголюбского» (1175 г.) летописцы приводили эту же идею, подтверждая ее ссылками на апостола Павла и Иоанна Златоуста:

Лаврентьевская летопись, 6683 г. от С. М.: «И пакы Павелъ апостолъ глаголеть: всяка душа властелемъ повинуется, власти бо от Бога учинени сут, естьствомъ бо земным подобенъ есть всякому человеку цесарь, властью же сана яко Богъ. Вѣща бо великыи Златоустець: тѣмже противятся волости, противятся закону Божью, князь бо не туне мечь носить, Божии бо слуга есть»[1329].

Ипатьевская летопись, 6683 г. от С. М.: «Пишет апостол Павелъ: всяка душа властемь повинуется, власти бо от Бога учинены суть, естествомъ бо цесарь земнымъ подобенъ есть всякому человеку, властью же сана вышьши яко Богъ. Рече великии Златоустець, иже кто противится закону Божью, князь бо не носить мѣчь Божии, ибо слуга есть, мы же на преднее възвратимся»[1330].