Император Святой Руси

Несмотря на бытование текстов Агапита в русских землях, в приведенных словах нет разделения властей на высшую и низшую природу. Для летописцев-монахов такое деление было бы еще и следом манихейской (богомильской) ереси, который искали в любой бинарной конструкции. Модель была реализована, например, в словах ростовского волхва Яня Вышатича, записанных в летописях под 1071 г., о сотворении человека из ветошки, брошенной Богом на землю и превращенной в человека Богом совместно с дьяволом[1331]. «Второе тело» власти в христианском смысле было востребовано вскоре после событий 1175 г. – в 1246 г. князь Михаил Всеволодович Черниговский в ставке Батыя, согласно житийному рассказу («Слово о новосвятых мучениках»), соглашается поклониться самому Батыю, поскольку ему, как цесарю, Бог поручил «царство свѣта сего», а самому этому царству земному, с которым отождествляется в данном случае не только власть Батыя, но и служение идолам, кланяться князь Михаил отказался[1332]. Составитель Никоновской летописи (Свода митрополита Даниила конца 1520‑х гг.) не принял такую расстановку акцентов и, в духе Агапита, вложил в уста князю Михаилу исповедание христианства перед языческим царем, но согласие поклониться Батыю как носителю власти в обеих ее бинарных составляющих:

Тебе же царю сущу человѣку мертвену и тлѣнну, но яко власть имущу обладателну честь воздаем и поклоняемся, понеже вручено ти есть царствие от Бога и слава мира сего скоро погибающаго[1333].

А. В. Каравашкин видит в отказе признавать зависимость от ордынских тиранов в Москве конца XV в. революционный поворот средневекового сознания[1334]. Можно было бы отчасти оспорить это предположение, отметив несвойственное раннему образу князя Михаила Черниговского его преклонение перед властью, несмотря на то что даже современники этой редакции, люди конца XV – XVI в., допускали сопротивление и тленным носителям власти, и тиранической, мучительской власти как таковой[1335].

«Просветитель» Иосифа Волоцкого воссоздает библейский (прежде всего новозаветный) образ «нечестивых царей», которым противостоят их жертвы – мученики, таким образом предлагая не только рафинированную версию слов Агапита о телесно-божественном двуединстве властителя и его власти, но и открывая полемику о праве на свержение тиранов[1336]. При этом природа власти для Иосифа не была и не могла быть равносильна ее земным проявлениям. В его конфликте с новгородским архиепископом Серапионом в начале 1509 г., когда Иосиф был отлучен от церкви, двуединство земной и небесной природы власти он направил против своего гонителя, обвинив его в непонимании природы власти («учинил Волок небом, а Москву землею, а князя Федора Волоцкого небесным, а великого московськаго земным»)[1337]. Смысл обвинения Иосифа в адрес Серапиона не в том, что его противник переставил местами Волоцкий удел и Московское великое княжество, а в том, что небом названо какое-либо земное царство.

Полемику подхватят как гонимые в своем отечестве – монашествующие ярославские и псковские летописцы и инок Вассиан (Патрикеев), которые были современниками Иосифа, так и представители светской элиты, такие как Федор Карпов, Иван Никитич Берсень-Беклемишев, князья Семен Бельский и Андрей Курбский.

Князь Семен Бельский на пиру у хана Сахиб-Гирея в 1537 г. заявлял, что «тиранством» и «новшествами» московский государь («царь») отвратил от себя народ, крымский хан мог бы легко разогнать тамошнее войско и часть народа, а другая, большая, примет самого Бельского своим великим князем при поддержке хана[1338].

Пользовавшийся русской калькой слова тиран (то есть мучитель христиан) князь Андрей Курбский в своих сочинениях, написанных в эмиграции, объяснял порабощение русской знати тем же, что Бельский рассчитывал обратить себе на пользу, – союзом монгольской тирании и московского властного безбожия[1339].