Император Святой Руси

Одни приемлют его (слово «свобода». – К. Е.) в том смысле, что свобода – это легкость свержения того, кому они дали тираническую власть; другие – легкость избрания того, кому они должны подчиняться; некоторые понимают это слово как право вооружаться и применять насилие; другие называют этим словом привилегию, состоящую в том, что ими управлять может только человек, принадлежащий к их народу, и их собственные законы[1569].

Эти слова также приводят в недоумение: зачем давать кому-то тираническую власть? И что это за право вооружаться, и в каких случаях оно вступает в силу, и почему нужно вооружаться, если раньше не было никак не раскрытого в «Энциклопедии» момента разоружения? Вопрос о тирании решен не вполне очевидным образом в статье «Тирания», причем со ссылкой на Гуго Гроция и других теоретиков права, о которых еще пойдет здесь речь. Несколько проясняет взгляды энциклопедистов на право носить оружие статья «Народонаселение», где прямо объяснено это право как привнесенное и в этом смысле несвойственное человеческой природе:

Обычай сохранять при полном мире толпы вооруженных людей, которые не приносят никакой пользы, вредят народам и равно истощают и людей, и богатства тех властителей, которые их содержат, появился в Европе в гораздо большей степени из‑за стремления к господству, пышности, роскоши и тщеславию, нежели в целях охраны государств[1570].

В статье «Общество» говорится даже, что именно отсутствие оружия отличает человека от животного. Звери рождаются с клыками и когтями, тогда как человека отличает «разум и общительность»[1571].

Неудивительно, что и младший современник Гегеля К.‑Ф.‑Г. фон Клаузевиц в трактате «О войне», довольно далеком от политической мысли своего времени, убежден, что для государств крайне вредно вооружать чернь, и считает всеобщее ношение оружия в государстве недопустимым. Собственно, и свою доктрину войны Клаузевиц выстраивает таким образом, что не остается никаких сомнений: в эпоху Наполеоновских войн в Европе вооружение населения – редкое и опасное решение, которое не признают нормой вещей ни политические, ни военные теоретики.

Так дела обстояли не всегда.

В Гомеровской Греции разоружить можно было только по закону или в битве. Никакие долгосрочные контрактные отношения не предполагали сложение оружия. Спор между Агамемноном и Ахиллом разрешен богиней Афиной как раз в тот момент, когда оскорбленный Ахилл готов был схватиться за меч:

Бурный твой гнев укротить я, когда ты бессмертным покорен,С неба сошла; ниспослала меня златотронная Гера;Вас обоих равномерно и любит она, и спасает.Кончи раздор, Пелейон, и, довольствуя гневное сердце,Злыми словами язви, но рукою меча не касайся.Я предрекаю, и оное скоро исполнено будет:Скоро трикраты тебе знаменитыми столько ж дарамиЗдесь за обиду заплатят: смирися и нам повинуйся.(«Илиада», I.207–214)[1572]

Поход на Трою состоялся благодаря вмешательству богов. Только боги могли остановить двух свободных и равных между собой царей от схватки, вызванной «гневным сердцем». Боги не властны над гневом людей, но могут остановить его последствия. Без вмешательства богов гнев может быть усмирен разве что благоразумием, законами или непосредственно в бою, куда стремятся оба ахейских царя, спорящие на военном совете.

Для Аристотеля ношение оружия было самоочевидным атрибутом любого политического устройства, но особенно того, в котором мало надежды опереться на добродетельность одного или немногих: