Император Святой Руси

Можно ли полагать, что суверенитет нового государя (в том числе кондотьера) складывается, согласно «Рассуждению о первой декаде Тита Ливия» и трактату «О военном искусстве», из вооруженного права узурпатора и готовности противостоять Фортуне (или овладеть ею), чтобы воплотить эту освободительную цель? Видимо, идеал в наставлениях мыслителя именно таков, хотя его воплощение видится ему лишь как возможная и величественная дорога к немеркнущей славе, в целом необязательная для государя. В доктрине Гвиччардини суверенитет республики выстраивается из перспективы аристократии (ottimati), и, хотя это класс вооруженных лучших, добродетельных и наиболее приспособленных к политике людей, для автора владение оружием и умение в нужный момент им воспользоваться не столь значимы, как искусство лавирования, осторожности и дипломатии. Поэтому и образ вооруженного гражданина на страже республики вызывает у Гвиччардини в «Диалоге о государственном устройстве Флоренции» отторжение – лучше изредка применять наемное войско и ему вообще ничего не платить (воина кормит война), чем постоянно содержать войско, которым наверняка воспользуется единовластный тиран, чтобы упрочить свою власть благодаря постоянной войне. При этом перед героями «Диалога» вопрос, как удастся прогнать наемников, когда они перестанут быть нужны, не стоит[1580]. Предпочтительным один из собеседников в «Диалоге» по имени Бернардо считает конфискацию оружия у населения, как только опасность внешнего нападения или бунта наемников миновала. Автор подозревает контраргумент и развивает мысль, переводя ее в политическое русло – если даже народная милиция и укрепит народную республику, эта форма правления отнюдь не лучшая, особенно учитывая, что и в Риме вооруженные люди защищали ценности, установленные еще в эпоху монархии, и для благополучия республики гораздо полезнее рассудительность, чем вооруженный народ.

Военное дело в поколении Макиавелли и Гвиччардини так и не встроилось в логику квалификации республик и их сменяемости. Для одних – например, для Гвиччардини – римский образец гражданина-воина был возможен только в условиях империи, а в республиках становился симптомом разлада и анархии (автор сравнивает перенос римских политических форм на республики с иными условиями с тем, как требовать «лошадиного бега от осла»). Для других – как для Макиавелли – «добрый порядок» в республике тесно увязывался с «хорошей милицией», которая с высокой вероятностью означала и «Добрую Фортуну», хотя причины и следствия в этой логике могли меняться местами, а свобода римского народа не просто в числе прочего заключалась в отказе от военной службы, а нередко к нему сводилась (и это отнюдь не было залогом стабильности Римской республики)[1581]. В какой момент оружие становилось или прекращало быть средством укрепления республики и как именно было связано с суверенитетом (а точнее – мыслилось в прямой зависимости от игры Фортуны, а также от доблести граждан и государей), можно было только догадываться. Ренессансные авторы видели противоречие между античными политическими доктринами и военным делом в его новейшей форме, в обличье профессионального воина-кондотьера или «дикого гуся». Однако значило ли это, что должен существовать принцип вручения и лишения оружия, например, как в Спарте и Венеции, где верх одержал олигархический или аристократический принцип полиса и республиканских свобод и народные массы не были вооружены? На это единого ответа быть не могло. Общим оставалось лишь то, что все авторы, так или иначе взращенные в античной неореспубликанской традиции, не находили связи между гражданством и разоружением. Такой ход мысли в данной традиции просто невозможен.