Император Святой Руси

Гадание по звездам и предсказание судьбы открылись московским книжникам не по тем же причинам, которые были основополагающими в Европе благодаря публикациям сочинений Аристотеля, Полибия, Плутарха, Цицерона и Тацита. В России их сочинения читали лишь единицы, но и так пошедшие иными путями, если и отразили это чтение в своих сочинениях. Здесь ожидание апокалипсиса сделало прогноз (то есть гадание-предсказание) возможным потому, что пророчество считалось уже исполненным: Антихрист уже явился, осталось понять, посредством кого он действует в мире. В Русском государстве как сторонники, так и противники «исчисления конца», как и сторонники и противники Моисея Маймонида в современном им иудаизме, сошлись на том, что Семь тысяч лет не предел для Господа, а следовательно, необходимо исчислять даты Пасхи на Восьмую тысячу. Однако первые пасхалии были краткие, поскольку «Восьмой век» мог завершиться в любой момент. Знамений грядущего конца было более чем достаточно. Суверенитет Ивана III подпитывался апокалиптическими пророчествами, наоборот – суверенитет Василия III пострадал от их неисполнения, и власть обратилась к астрологическим толкованиям, которым страхи апокалипсиса сопротивлялись, поскольку возникала угроза, что Антихрист – это и есть Василий III. Споры умолкли, когда церковь пересилила и наложила вето на укрепление власти при помощи исторических толкований, а сами толкователи превратили жанр истории

в орудие сопротивления власти, но, однако же, не в борьбу за нее.

Князь Андрей Курбский, едва ли не первый историк и теоретик-республиканец и имперец из Московского государства, при помощи метафор сопротивления выстроил этику осознанного противостояния тирании в двух сферах – исторической, где господствовала война и где православный шляхтич должен был дать отпор правителям-тиранам и узурпаторам, и богословской, где, как в этике Эразма Роттердамского, тот же шляхтич был прежде всего христианский воин и должен был вооружаться лучшим оружием мысли, чтобы опровергать «ложные силлогизмы» своих противников. Две эти сферы для князя не смешивались между собой. Никакое даже самое совершенное богословие не помогло бы шляхтичу в войне против вооруженных противников Христа, и никакая богословская полемика не решалась при помощи светского меча и физического страдания. При этом для князя Курбского было бы нелепицей предположение о том, что для построения лучшего социума воинам необходимо сложить оружие, чтобы подчиниться власти или чтобы власть почувствовала себя властью. В сравнительно обширном корпусе сочинений и переводов Курбского нет ни строчки, в которой бы подобные предположения появились на горизонте мысли автора. Это же можно сказать о Дон Кихоте, который как-то ответил Санчо Пансе, когда тот посетовал, что сеньор стал странствующим рыцарем, а не проповедником:

– Странствующие рыцари все всегда умели и все обязаны были знать, – ответил Дон Кихот. – И в прежние времена встречались среди них такие, что могли произнести речь или проповедь в военном лагере не хуже любого доктора Парижского университета, – из чего явствует, что никогда еще копье не притупляло пера, как и перо – копья [кн. 1, гл. 18][1592]

.

***

Суверенитет вырос на осколках ожидания конца света, опираясь на новые виды вооружения, исключающие прежние социальные градации на основе всеобщего вооружения: война апокалиптической эпохи несла массовую смерть, а возможность при помощи пороха нести массовое уничтожение и при помощи усовершенствованной фортификации превращать суверенное государство в вооруженный остров означала, что Европа и Российское царство в равной мере вошли в эру конкурирующих между собой модерных систем, и невозможно было сдерживать саму эту конкуренцию ни постоянным перемолом социальной инженерии в приемлемые формы, ни консервативной идеологией, если бы таковая нашла себе приемлемые ниши и была допустимой для людей, привыкших решать проблемы безопасности не доверчивым сложением оружия, а, наоборот, никогда не подставляя противнику «другую щеку».