Император Святой Руси

Наделение эзотерического суверена-Левиафана

григорианской инвеститурой выполнено в концепции Гоббса с целью противопоставить искусственную непреодолимую силу человеческому страху, недоверию и естественной потребности убивать себе подобных. Гоббс втягивается в дискуссию об истоках политического на фоне гражданской войны и выстраивает сходную схему, аналоги которой можно обнаружить и в других регионах Европы, докуда доходили и античные идеи, но, главное, где Библия служила отправной точкой для учений о социальном спасении. В логике Аристотеля ни монархический, ни демократический тип полиса невозможен, если граждане отказываются от горизонта войны и разоружаются. А следовательно, единственный идеальный тип, допустимый в аристотелианской традиции в качестве преодоления войны всех против всех

, – это аристократический полис. Вряд ли Гоббс смирился бы с этой логикой, но вместе с тем Платону, Аристотелю и Цицерону было понятно, что вооруженные граждане должны как-то предотвращать вооружение неграждан и воздействовать на врагов полиса или республики, чтобы заставить их разоружиться по договору или вынудить их сделать это силой. Гоббс был убежден, что общественная жизнь подчиняется тем же естественным законам, что и иные стороны физического мира, а в физическом мире невозможно прямое участие Бога, над миром возможен и необходим эксперимент, в котором факторы будут постоянно соотноситься с воздействием и последствиями. В этой перспективе доктрина Гоббса – утопическая и должна рассматриваться в рамках того круга ренессансных неоплатонических доктрин, в котором допустимым или отправным признано невозможное. Новация по сравнению с романистами-утопистами Томасом Мором, Франсуа Рабле, Томмазо Кампанеллой и Фрэнсисом Бэконом в данном вопросе очевидна.

Вместе с тем отход от просветительского взгляда на «разум и общительность» человека наметился в «Энциклопедии философских наук» Гегеля, где в п. 363 говорится:

Желающее органическое существо, сознающее себя единством самого себя и предмета и прозревающее, таким образом, наличное бытие другого, есть обращенный вовне, вооруженный (bewaffnete) образ, кости которого сделались зубами, а кожа – когтями. Процесс, осуществляющийся при помощи когтей и зубов, еще механичен; но слюна уже делает процесс органическим[1602]

.

Те же зубы и когти, которые энциклопедисты противопоставляют человеку и человечности, Гегель считает частью механического процесса, однако на месте разума и общительности для перехода к органике у него – слюна. Эта дихотомия механики и органики, позднее нашедшая путь в социологическую доктрину Эмиля Дюркгейма, – ее связь с эпохой Дидро и Гегеля была в том дискурсивном единстве, которое позволило в XVIII в. на логических основаниях лишить граждан оружия, тогда как Гегель увел метафору от первоначальной оптики и допустил, что переход к органике возможен на качественно новом уровне, но без отказа и непризнания, а на основе дополнения и диалектического развития. Не случайно именно в рамках историко-социологической школы – например, в работах Томаса-Хемфри Маршалла, Рейнхарда Бендикса, Джона Хикса, Чарльза Тилли, Теды Скокпол, Дэниела Хедрика – проснулся интерес к конфликтным идентичностям, вооруженному суверенитету, вооруженным переворотам, послевоенному и постреволюционному гражданству. Однако, возможно, это направление социологии носит отпечаток американской политической этики, далекой от европейской культурной традиции, уходящей корнями в эпоху Просвещения. Сходные логики развивали Марк Блок, Фернан Бродель, Норберт Элиас, Майкл Манн, Перри Андерсон, Эдвард Томпсон, когда начальный момент формирования модерного общества в Старом Свете связывали с разоружением и подавлением воинственности в пользу коммерциализации и цивилизованности. Впрочем, первые трое – жертвы тотальной войны, создавшие утопические образы «другого прошлого», разрушенного войной.

Предвосхищая разработки Норберта Элиаса и Юргена Хабермаса, Карл Манхейм в «Эссе о социологии культуры» (1933 г.) наметил историко-социологическую концепцию интеллигенции как невооруженного класса, чья роль выходила далеко за пределы «функционеров и попутчиков», каковыми изображали интеллигентов социологи-марксисты, и, по мнению теоретика, вырастала в «роль важного катализатора в формировании общих установок и образа мыслей»[1603]. Обнаруживая отправную точку в генезисе интеллигенции в объединениях средневековых художников, К. Манхейм лишь однажды останавливается на причастности этого класса к войне – когда говорит о происхождении «менестрелей» из княжеских свит и ношении ими оружия. Впрочем, оговаривается при этом: