Император Святой Руси

Однако довольно часто физическая немощность или какие-либо другие особенности ставили их в положение аутсайдеров, что способствовало развитию склонности к рефлексии и несогласию с окружающим. Это, видимо, одна из главных черт, отличающих поэта, ибо, еще не порвав со своим кругом, он уже дистанцируется от него[1604].

В специальном примечании К. Манхейм оговаривается, что о причастности менестрелей к военной службе точных данных источники не сообщают[1605]

. Вместе с тем для расстановки акцентов в данном трактате значимо как раз то, что тщедушные и склонные по этой причине к рефлексии и художественному творчеству средневековые интеллигенты закладывали основы класса, ставшего окончательно аутсайдером после революции среднего класса, но повлиявшего на модерную салонную культуру, механизмы социальной интровертности и обособления, а также на особый тип демократической коммуникации, ставший метонимией и образцом модерного общества как такового.

Политический модерн пронизан рефлексией над отчуждением сопротивления – через разоружение, благовоспитанность, закон, репрезентацию, суверенитет, алиенацию, прекаризацию, объективацию, техники тела, тюремное заключение или концентрационный лагерь. Изуродованный моральный субъект возвращает себе право на сопротивление, когда мыслит свое ненасилие как оборотную сторону своей природы, которая вопиет об обратном, возвращая свой, природный ход мысли моральному субъекту:

Если ненасилие и имеет шанс тут возникнуть, – пишет Джудит Батлер, обсуждая концепции Мелани Кляйн и Эммануэля Левинаса, – то оно будет происходить не от осознания травмированности всех людей (каким бы подлинным это осознание ни было), а от понимания возможности собственных насильственных действий в отношении тех жизней, к которым мы привязаны, включая тех, кого мы никогда не выбирали и никогда не знали и чье отношение к нам предшествует условиям контракта[1606]

.

Если Джудит Батлер выводит этику насилия и ненасилия из прямых – данных в опыте, визуальных и поэтических репрезентациях, а также в вызываемом ими гневе («гневном сердце» Ахилла) – отсылок к насилию, претворенных в этику насильственного сопротивления насилию, то Славой Жижек дестабилизирует понятие политического субъекта через возвращение, вслед за Мишелем Фуко, к дисциплинарным техникам модерна и от них – к размыканию понятия политического в том понимании, которое кристаллизовалось благодаря доктринам Льва Троцкого, Макса Вебера и Карла Шмитта:

Распространенное насилие и прямые отношения подчинения в Армии, Церкви, Семье и других «неполитических» социальных формах сами по себе являются «овеществлением» определенной этико-политической

борьбы и решения – критический анализ должен распознавать скрытый политический процесс, который поддерживает все эти «не-» или «дополитические» отношения. В человеческом обществе политическое служит всеобъемлющим структурирующим принципом, так что всякая нейтрализация некоего частичного содержания в качестве «неполитического» является политическим жестом par excellence

[1607].

Вне зависимости от того, имеем ли мы дело с новой фазой «пробуждения» в политической теории, если использовать не вполне по назначению термин Мирослава Хроха, или речь идет о специфических концепциях наших дней, наши вопросы к европейской и российской политической культуре во многом зависят от сложившегося в теории баланса в обуздании насилия и от присвоения права на насилие, которое во многих построениях не декларируется, но подразумевается.