Император Святой Руси

Трудно считать простым совпадением то, что первые реформы Михаила Романова, еще до возвращения Филарета Никитича из польского плена, испытали влияние доктрины, следы которой обнаруживаются на последних листах «Сказания» Авраамия, завершенного в качестве свидетельства о чудесном спасении (а по сути, новом обретении) страны в первые годы дуумвирата Михаила Федоровича и Филарета Никитича. Заступничество Бога за Русскую землю Авраамий воспринимает буквально как божественное вмешательство в историю и видит свою миссию в том, чтобы пронести свидетельства возрождения с «Сергиева корабля», то есть с Ноева ковчега в бушующем море иноземцев и изменников[1626]

. Сергий Радонежский неоднократно сам принимает участие в боях против Сапеги и Лисовского. Наконец, начинается осада Москвы, и вновь Сергий Радонежский устами Авраамия делает невозможное – обращается к казакам, и они меняют свою сатанинскую природу, принимая едва ли не новое крещение, решают продолжить уже было неудавшийся штурм с кличем-ясаком «Сергиев! Сергиев!». Авраамий описывает эту перемену как чудо:

Слышавше сиа, все многочисленное воиньство казаков, внезапу умилившеся, внидошя в страх Божий, вся скоро устремишяся ко врагом на бой, не дошедше станов своих, яко ни единому не остатися от них…[1627]

Правительство Михаила Романова предприняло первое в истории России разоружение, которое было вызвано прежде всего практически всеобщим вооружением в годы Смуты. Боевые холопы, организованные в тероборону вооруженные крестьяне, дети боярские, наемники, казаки были повсеместно и создавали в нашем понимании банды. Однако для России начала XVII в. точный аналог таких военных образований – шляхетские конфедерации. Ряд таких отрядов весьма успешно годами действовали на территории России и в Москве не могли не реагировать.

Указ 1613–1615 гг. предписывал казакам, готовым вернуться к мирному существованию, сдать оружие и вернуться в свои прежние «чины»:

По государеву цареву и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии имянному приказу и по боярскому приговору, как седел в Казачье приказе Иван Колтовской. В прошлых годех которые были в казаках стрелцы, и пушкари, и посацкие, и боярские, и всяких чинов люди похотят ис казачества своею волею в старые свои чины, хто в котором чину до казачества был, и тем всяких чинов людем велено по их челобитью учинить воля, хто куды похочет. И по приказом об них посыпаны памяти, а по городом к воеводам государевы грамоты, чтоб их нигде насилством не неволили ни в чем; а в воровстве по них велено имати поруки с записми. А боярские люди, которые, отходя от бояр своих, были в казакех при боярех под Москвою до государева обиранья, ис казачества которые похотят в холопи по-прежнему к старым своим бояром, хто у кого наперед казачества был в холопах, и тем боярским людем дана воля ж; а которые боярские люди ис казачества бьют челом вновь кому…[1628]

Ни в Москве, ни в Речи Посполитой, ни в Османской империи и в Крыму не признавали такой статус, как «казачество», за пределами «реестра». Аналогом польских реестров в России были списки государева жалованья, и в этом смысле Россия являлась частью единой с Речью Посполитой системы вольной службы, конкурируя за полки казаков и ограничивая вплоть до полного отторжения легитимность тех из казаков, которые в реестры пожалований не попадали. Эти «нереестровые» казаки, как и в Речи Посполитой, считались лицами вне закона, разбойниками, банитами и предписывались своим прошлым чинам и господам или панам.