Император Святой Руси

Времена, когда киевские люди могли прийти на княжеский двор и потребовать оружие и кони, чтобы воевать с иноземцами, а возможно – и своего князя поменять, еще не прошли безвозвратно. Политическая сила держится в эпоху огнестрельного оружия, однако же, не на подобных безыменитых мужиках, а на профессиональных опытных воинах, заметно – особенно для ангажированных летописцев и мемуаристов – насмехающихся над

лапотниками. Вооруженные ополченцы К. Минина и князя Д. М. Пожарского противостоят в этом смысле не только кремлевским властям, но и опытным казакам и детям боярским Первого ополчения, видящим в них еще в июле–августе 1612 г. чуждую небоевую силу хорошо оплачиваемых наемников. Разоружить простых людей из Ополчений для польского гарнизона равносильно воцарению порядка, как подавление новгородских мужиков для московских воинов было равносильно установлению власти над хаосом и анархией.

Когда к власти в Москве приходят ополченцы, это также не становится окончательным поворотом к разоруженному гражданству. Приграничные крестьянские «миры» оказывали вооруженное сопротивление правительственным чиновникам, требовавшим соблюдения мирных соглашений. Когда в 1628 г., поддерживая положения Столбовского договора 1617 г. со Швецией, подьячие попытались забрать крестьян-перебежчиков Кимашозерской волости, то староста, волостные люди и «все крестьяне»

у подьячего перед понятыми тех перебещиков выбили, и на поруки давать их не стали, и государева указу и наказу не слушали, и подьячево лаяли и с наказом, и приходили на него с копьи, и с самострелы, и с топоры[1633].

От 1638 г. до нас дошла «Переписная книга Москвы» с подробной описью запасов оружия, которое обнаружено было у москвичей (примерно 12–15 тысяч человек). Судя по тому, что перечислялись различные виды оружия и словесные признания о невладении им, опись ставила под полный контроль вооруженность населения Москвы, подтверждала, что горожане при необходимости могут какое-то время продержаться в осаде против внешнего врага («кто с каким оружьем в приход воинских людей будет», «кто каким ружьем в приходное время будет»)[1634]. Прежде всего, опасность видели со стороны донских казаков: «И кто с каким ружьем будет в приход против донских людей»

[1635]. Показательно, что власти разыскивают тех, кто легально владеет огнестрельным оружием, и принимают словесное обязательство: «А ружья у них никакова не сказал», «У Ивашки ружья никакова нет»[1636]. Вместе с тем принимаются и обязательства явиться на службу с пищалью в случае необходимости. Вероятно, некоторые респонденты отговаривались от наличия пищалей, но допускали ее приобретение в самом крайнем случае («мошно быть с пищальми»)[1637]

. Горожане любых профессий и принадлежности могут владеть оружием на этот момент – включая, например, дьяческих слуг, торговцев, патриарших и боярских крестьян и др. Пытались выяснить переписчики и положение дел у служилых иноземцев. Описать Суздальский и Английский дворы в полной мере не удалось, поскольку хозяева просто не пускали переписчиков, отговариваясь своим правом на неприкосновенность («учинились сильны»). Похожее сопротивление иноземцы оказывали и во время переписи Москвы в 1678 г.[1638] При этом из 620 описанных в 1638 г. иноземцев 289 человек были «с пищальми», 158 – «с рогатины», 173 – «ружья у себя никакова не сказали»[1639].