Император Святой Руси

В «Прошении сенаторов к царю Петру I» от 22 октября 1722 г. грани между внутренним и внешним пересмотрены, поскольку отныне власть Петра Великого вновь обращена на мировой уровень – к наследию «римского и греческого народов». В новом титуле «Отца Отечества, Императора Всероссийского, Петра Великого» нет намека на противостояние с другими государствами, будь то Священная Римская империя или Речь Посполитая. Наоборот, по отношению к королевско-республиканской власти имперская – заведомо покровительственная, а по отношению к Священной Римской империи царь занимает положение подлинного наследника имперских оснований. В то же время к своему новому императору сенаторы (по происхождению российские, но по культурной функции – римские) обращаются с общепринятой вежливой формулировкой Всемилостивейший Государь, как к первому среди равных[512]. При жизни Петра I ни Речь Посполитая, ни Священная Римская империя его новый титул не признали, сохраняя за ним титулы царя и господаря.

«Сказание о князьях владимирских» и идеология царства

Обычно, когда говорят об имперской идее в России XV–XVI вв., в одном ряду рассматриваются московские царские инсигнии, визуальные репрезентации царской власти, послания псковского старца Филофея и комплекс сказаний о переносе царских регалий и атрибутов духовной власти на Русь – «Повесть о вавилонском царстве», «Послание о Мономаховом венце», «Сказание о князьях владимирских», «Повесть о белом клобуке»[513]. Названные здесь литературные памятники сформировались не одномоментно и имели ограниченный круг бытования. Исследование рукописной традиции «Сказания о князьях владимирских» и близких к нему памятников позволило ученым выдвинуть ряд датировок для возникновения ранних редакций «Сказания» к рубежу 1510–1520‑х гг. Этой предварительной, но взвешенной по ряду критериев дате противоречит считающееся самым ранним в данном комплексе «Послание Спиридона-Саввы» и текстологические особенности так называемой «Чудовской повести», которую А. А. Зимин относил к концу XV в. Согласиться с этими концепциями не представляется возможным, поскольку Спиридон-Савва, не имея ни компетенции, ни необходимых для этого знаний, не мог быть заказчиком сочинения, играющего ключевую роль в дипломатических отношениях середины 1510‑х гг. и более позднего времени[514]. Спиридону-Савве приписали Послание его (фиктивного) авторства – как на соборе 1666–1667 гг. «Повесть о новгородском белом клобуке», накладывая на нее запрет, приписали Дмитрию Малому Герасимову, будто бы написавшему ее «от ветра главы своея»[515].

На другую распространенную ошибку в интерпретации «имперских легенд» также уже указывалось. «Сказание о князьях владимирских» в момент своего возникновения не имело ничего общего – ни в текстологическом смысле, ни своими авторскими кругами – с доктриной Третьего Рима: у этих двух идейных комплексов, как показал А. Л. Гольдберг, несходные истоки и контексты первоначального бытования[516]. «Сказание» отразило заказ на историческую легенду, нацеленную на конструирование в прошлом благоприятных условий для узаконения царского титула в России, возведение местной царской власти к библейским патриархам, развенчание генеалогии великих князей литовских, обоснование прав на равенство с императорами Священной Римской империи и византийское наследство, воплощенное в коронационных инсигниях.

До 3-4 августа 1514 г., когда в договорной грамоте Максимилиана I и Василия III великий князь на трех языках был титулован царем, а условия договора между сторонами подразумевали создание военного союза, – общий контекст российской дипломатии этому комплексу задач не соответствовал. Ни риторика чина венчания на великое княжение внука Ивана III князя Дмитрия Ивановича в 1498 г., ни интеллектуальные конструкции из окружения великой княгини Софьи Палеолог, ни авторитет московских представителей великокняжеского и королевского рода Гедиминовичей при московском дворе на рубеже XV–XVI вв., ни высказывания о власти интеллектуалов той эпохи не противоречат этому выводу и этой датировке.

Текст «Сказания» не получил широкого распространения, и этой особенностью московской книжной культуры, в частности, объясняется то, что источники «Степенной книги» и ранние версии Прусской легенды не были известны еще Г.-З. Байеру, Г.-Ф. Миллеру, В. Н. Татищеву, А.‑Л. Шлёцеру и Н. М. Карамзину[517].

Появление в римском и русском прошлом родичей Октавиана Августа в обход Византии закладывало основания российской власти, тогда как Владимир Мономах будто бы получил их от ослабшего в войнах византийского деда и венчался первым царем «великиа Русия» (причем царем православного мира, поскольку католики «отпали» от христианства будто бы еще в IX в.). Связующим звеном между Римской Империей, Византией и Русью служило фантастическое сказание, перекроившее сведения летописей: