Император Святой Руси

Оказалось, что не продуманы были почти все ее важнейшие составляющие, и на их проработку критически недоставало информации. В какой степени родства с Октавианом Августом был Прус? Сколько поколений отделяло Пруса от Рюрика? Кто были эти пропущенные колена и почему их пропустили все доступные источники? Почему ко времени переговоров о царских регалиях Константин Мономах был уже не один год мертв? Где взять упоминания царских регалий на русских землях после их переноса из Византии и почему их не использовали так долго? Почему до Василия III никто из его ближайших и дальних предков не выдвигал подобных претензий и не приводил подобных аргументов? Почему ни в русских, ни в польско-литовских памятниках не отразились представления о низком происхождении Гедиминовичей, а в Москве князья из этого рода продолжали считаться первостепенной знатью и опережали в местническом счете даже местных суздальских князей?

На эти вопросы ответы были даны не единовременно, а по мере осторожного приспособления легенды к дипломатической конъюнктуре, нередко благодаря цепной реакции, нагромождающей новые вопросы на старые домыслы. С восточными юртами и Османской империей наследование от Пруса и Октавиана Августа никогда не обсуждалось и даже не упоминалось. Этой «имперской идеи» нет, поскольку нет прагматической надобности в подобном аргументе. Поскольку он не всеохватен, его не следовало бы и относить к миру идей. Понятие «империя» большинству восточных соседей России ничего не говорило. Империя Чингисхана имела своих наследников, к числу которых потомки Рюрика могли присоединить себя по женской линии, однако никаких матримониальных связей с татарскими царевнами у московского правящего дома не было, а связи царевичей-Чингизидов с московскими княжнами в расчет в данном случае не шли. Монгольское родство ни разу не было использовано в Российском государстве для обоснования имперского статуса. Царский и великокняжеский титулы в российской дипломатии на восточном направлении были начиная с 1547 г. единственным – и достаточным – постоянным механизмом статусной конкуренции со стороны Москвы, однако никакой иной предыстории, кроме царствования «господаря всея Руси» Ивана III на своих землях и венчания Ивана IV на царство, на этих направлениях не возникло[519]. Сузить бытование российской имперской риторики позволяет только европейская дипломатия России. В отношениях с европейскими государями, которые в России считались низшими по статусу по сравнению с российскими монархами, в качестве ultima ratio вступал в силу исторический аргумент. В Европе жертвами этой супрематистской доктрины стали страны, считавшиеся в Москве второсортными. Это Великое княжество Литовское и Корона Польская, государства Ливонии, Шведское королевство, Датское королевство после его раскола, Английское королевство, позднее – республики Венеция и Соединенные Провинции.

На польско-литовском направлении римское наследие вызвало наиболее бурное обсуждение, и не случайно именно здесь, как ни на одном другом участке российской дипломатии, краткие исторические экскурсы переросли в противостояние за имперские амбиции, за авторитеты в истолковании прошлого и права на будущее. До 1547 г. начавшаяся еще в конце XV в. война между Москвой и Вильно не приводила стороны к имперскому аргументу. Несмотря на внешнюю нелогичность такого вывода и стремление исследователей найти идеологические подноготные в позиции Москвы, на всем протяжении этого периода российская дипломатия не выступала в переговорах с Великим княжеством Литовским с позиций имперского превосходства и не приводила в защиту своих претензий ни римской, ни византийской, ни библейской доктрины, сколь бы то ни было напоминающей теории имперского наследия, Второго Константинополя, Третьего Рима или Нового Иерусалима. В 1503 г. папе Александру VI и выступавшему от его имени кардиналу Регнусу из Москвы отвечали о причинах разногласий с Литвой:

И мы надеемся, что папе то гораздо ведомо, что короли Владислав и Александр отчичи Полского королевства да Литовские земли от своих предков, а Русская земля от наших предков, из старины, наша отчина…[520]

Прагматикой наследственного «своего» и «нашего» ограничивается московская аргументация. Не звучало даже мелькнувшее в московской летописи этого времени не вполне ясное заявление о «собирании земель», ставшее в эру классической российской историографии оплотом в концепции централизации. Право Москвы на Смоленск, Северскую землю, верховские княжества и в целом на Русскую землю обосновывалось связкой вотчинной доктрины и jus belli, которых было достаточно, чтобы вести многолетнюю войну (возобновившуюся после смерти Василия III в годы Стародубской войны в 1534–1537 гг.)[521].