Империя боли. Тайная история династии Саклер, успех которой обернулся трагедией для миллионов

Но если Мадлен искусно убеждала людей своего профессионального круга, что о ее искусстве следует судить исключительно по его собственным достоинствам, не оглядываясь на статус опиоидной наследницы, то Джосс пришлось труднее. После того как модный обозреватель «Нью-Йорк таймс»[2026] выразил интерес к ее коллекции, она согласилась дать интервью, в ходе которого была буквально засыпана бесцеремонными вопросами о ее семье. В посте, исполненном негодования[2027], Джосс трактовала случившееся как гендерную проблему: «Хватит выяснять, кем являются мужчины в моей жизни, и пишите уже о гребаных неоновых худи!» (Репортера «Таймс» Мэттью Шнейера эта отповедь только развеселила, и он однажды сказал другу, что, если бы ему вздумалось сосредоточиться на самой коллекции одежды Джосс, статья могла бы получиться еще более резкой.)

Вот в чем заключалась трудность положения Джосс: если представить себе членов клана Саклер расположенными в концентрических кругах по степени виновности, то она оказывалась в некомфортной близости к эпицентру. Ее свекор был «отцом» ОксиКонтина. Ее муж – единственным Саклером из третьего поколения, входившим в совет директоров. А ее собственное положение усугублял тот факт, что, в отличие от семьи, в которую она вошла через брак, Джосс Саклер упрямо отказывалась помалкивать. Она закатывала вечеринки[2028] («700 долларов с гостя, отборные вина LBV»). Они с Дэвидом заплатили 22 миллиона долларов наличными за особняк в Бель-Эр[2029], а потом рассказывали знакомым, как разозлились, когда о покупке сообщили в онлайн-таблоиде TMZ и других средствах массовой информации, несмотря на то что они выбрали для проведения сделки «звездного» риелтора из телепрограммы «Покупка на миллион долларов». И еще Джосс продолжала давать интервью. «Я поддерживаю свою семью[2030] на 500 процентов, – сказала она журналу «Таун энд Кантри». – Я верю, что они будут полностью оправданы. Но они не имеют ничего общего с LBV». Ради этого интервью Джосс встретилась с репортером в ресторане на Грамерси Парк. «Они пожалеют о том, что полезли на лингвиста, – говорила она о своих недоброжелателях. – Уже жалеют». Во время интервью она заказала молочного поросенка, хотя журналист ни на что такое не намекал. Подобные выходки в духе Марии-Антуанетты были настолько вызывающими (неужели Джосс была искренна? Или это был своего рода концептуальный арт-перформанс?), что казались специально придуманными для желтой прессы, и вскоре Page Six – «шестая страница», рубрика светских сплетен – в «Нью-Йорк пост» уже вела хронику всех экстравагантных высказываний Джосс. Газета пожаловала ей звание «леди Макбет от опиоидов». Джосс отреагировала на это текстовым сообщением автору формулировки, послав ему эмодзи со средним пальцем[2031].

* * *

Главным источником неприятностей Джосс была женщина по имени Мора Хили, которая второй срок служила генеральным прокурором Массачусетса. Хили было около сорока пяти лет. Первая открытая лесбиянка на посту генерального прокурора[2032] в Соединенных Штатах, она выросла в Нью-Гемпшире, у самой границы штата, и была старшей из пяти детей, которых воспитывала мать-одиночка. Она играла в баскетбол, учась в Гарварде, затем пару лет профессионально занималась этим видом спорта в Европе. Она была невысокой – около 162 см – и отличалась неформальной манерой поведения, а когда улыбалась, на щеках у нее появлялись ямочки. Но характер у нее был жесткий, и она любила приговаривать, что ей, коротышке, профессионально игравшей в баскетбол, пришлось научиться «обыгрывать здоровяков». Разумеется, это была шутка. Но в ней слышалось предостережение.