Империя боли. Тайная история династии Саклер, успех которой обернулся трагедией для миллионов

Дэвида Саклера страшно злила генеральный прокурор Нью-Йорка, Летиция Джеймс, когда описывала препарат, представленный его отцом Ричардом, как «главный корень» опиоидной эпидемии. «Вы можете приводить этот аргумент[2165], – говорил он, – но вы должны его доказать». Однако действительно было кое-что, очень похожее на доказательство. В своей частной переписке Саклеры жаловались, что их обвиняют в росте передозировок героина и фентанила, тогда как они всего лишь продавали легальный, регулируемый FDA препарат. Вместе с политтехнологами компании они выстраивали стратегии, которые позволили бы сменить тему и переключить фокус внимания на фентанил. Но отдельное исследование[2166], проведенное экономистами из Рэнда и Южнокалифорнийского университета, обнаружило, что изменение формы выпуска в 2010 году, пусть предположительно и снизило злоупотребление ОксиКонтином, зато способствовало «росту общих показателей передозировок». Purdue воспитала поколение людей, зависимых от опиоидов, путем старательной и неустанной культивации спроса на эти препараты. Когда изменилась форма препарата, этот спрос никуда не делся: он просто нашел другой источник поставок. В их научной работе было установлено, что даже бум нелегальной торговли фентанилом, как и героином до него, «был обусловлен соображениями спроса, существовавшего за годы до появления фентанила». Злоупотребление синтетическими опиоидами было диспропорционально высоким в штатах с высоким уровнем злоупотребления ОксиКонтином. Авторы этого исследования также сделали вывод, что и побочные следствия изменения формы выпуска не сошли на нет через пару лет. Напротив, они нарастали по мере того, как развивались и обновлялись рынки, что вело к чрезвычайной ситуации в сфере общественного здоровья.

В своих самых ранних известных воплощениях, в поэзии Гесиода, греческий миф о Пандоре[2167] вырос из «технологической притчи». Прометей бросил вызов богам, украв огонь с горы Олимп и отдав его человеческому племени. Огонь – ненадежный дар, одинаково способный к творению и разрушению, но люди научились приручать его, и он стал основой цивилизации. В качестве наказания за ослушание боги послали им «прекрасное зло» – Пандору. По одной версии, Пандора была первой женщиной[2168] и принесла с собой некий сосуд (или, как в переводе, «ящик»). Сосуд этот содержал в себе всякое зло, болезни и другие ужасы, «тяжкий труд» и «прискорбные недуги, смертоносные для людей». Прометей предостерегал людей, чтобы они с опаской относились к любым дарам богов. Но те не вняли предостережению, и Пандора открыла свой сосуд. В одних версиях этого сюжета Пандора может представать злодейкой, нарочно выпустившей наружу вихрь невзгод. В других она – наивная девушка, и ее главный грех – простое любопытство. Стремясь спрятаться от исторического кризиса, созданного их собственными руками, Саклеры могли иногда напоминать Пандору, с отвисшей челюстью глядящую на лавинообразные последствия собственных решений. Они говорили миру и самим себе, что этот сосуд полон благословений, что это дар богов. Потом они его открыли – и оказались неправы.

* * *

Однажды ранним утром сотрудники Purdue Pharma явились на работу и обнаружили, что за одну ночь[2169] на тротуаре перед зданием очутилась гигантская скульптура. Это была огромная стальная ложка. Она весила восемьсот фунтов, ее загнутая назад ручка вызывала ассоциации с испытаниями «ложки и шприца», которые Purdue проводила с ОксиКонтином перед тем, как выпустить препарат на рынок. На донышке ложки было черное пятно, символизировавшее сожженный героин. Эта скульптура была работы Доменика Эспозито, художника, у которого были свои счеты с опиоидной проблемой: его брат начал с ОксиКонтина и закончил героиновой зависимостью. «Это символ[2170] злого рока, преследующего мою семью», – сказал Эспозито, объяснив, что его мать находила такие ложки «каждый раз, когда у брата случались срывы». Владелец местной стэмфордской галереи решил, что вполне уместно установить скульптуру прямо перед штаб-квартирой Purdue. Но кто-то вызвал полицейских, и они арестовали Эспозито за то, что он чинил «препятствия для свободного прохода». Скульптура не простояла и пары часов; были вызваны соответствующие службы, чтобы убрать ее. Чтобы это сделать, им пришлось пригнать бульдозер.

В последнее время вокруг здания стало больше охраны[2171]. В иные дни приезжавшие машины подвергались обыскам. Начали появляться протестующие[2172], иногда по одному, по двое, иногда до десятка. Часто приходили матери, сжимавшие в руках фотографии своих мертвых детей. Возникали ассоциации с «матерями исчезнувших» в Аргентине[2173]. Одни выкрикивали имена своих близких; другие просто стояли молча, как мрачные свидетели, с пугающе незыблемым достоинством воплощавшие мысль, которую не уставала повторять Нэн Голдин, – мысль о том, что было стерто целое поколение людей.