Империя боли. Тайная история династии Саклер, успех которой обернулся трагедией для миллионов

Но при всей своей расточительности он рьяно торговался[460]. «После достижения предварительной договоренности о сделке, – вспоминал Томас Ховинг, – Саклер неизменно начинал торговаться». Мариэтта считала, что обширные знания Артура в самых разных областях, начиная с налогового законодательства и заканчивая психологией людей, с которыми он вел дела, делали его крепким орешком в переговорах. У него была привычка «выжимать из каждой сделки[461], контракта или соглашения все до последней капли в свою пользу».

В дом на Лонг-Айленде прибывали все новые и новые ящики[462], полные изысканных предметов искусства. Дети помогали их вскрывать. По таким особым случаям иногда заглядывали в гости другие знатоки. Вскрытие ящиков приобретало духовный привкус спиритического сеанса, когда Артур вынимал из них ритуальные бронзовые сосуды и старинное оружие, зеркала и керамику, гравированную кость и архаичный нефрит. Зрители испускали благоговейные ахи и охи, пока Артур и его семейство передавали из рук в руки эти мистические предметы, словно общаясь с призраками, прикасаясь к истории.

Поскольку в доме было столько драгоценных артефактов, детям не дозволялось свободно бегать по комнатам. Однажды после званого ужина один из гостей спросил дочь Артура, Денизу, чего она хочет больше всего на свете. «Большую собаку!» – выпалила девочка, но тут же осеклась и добавила, что у больших собак – и хвосты большие, и они могут махнуть хвостом и сбить старинную бронзу. (В итоге семья купила йоркширского терьера[463] с коротким хвостом. Песику дали кличку Джейд – «нефрит».)

К своим сорока годам, когда Артур заделался коллекционером, он успел многого достичь. Но, по замечанию Мариэтты, именно искусство «вывело его на мировую сцену»[464]. Всего за десять лет он собрал одну из самых обширных коллекций китайского искусства[465] в истории. Опись принадлежавшей ему бронзы сделала бы честь любому музею. Собрание лаковых изделий было лучшим из всех, находившихся в частных руках. Что бы ни двигало этой его страстью к коллекционированию, она, как считала Мариэтта, выполняла важную гражданскую функцию. В конце концов, разве мог бы случиться Ренессанс без щедрости рода Медичи? Разве стала бы Флоренция обладательницей той коллекции архитектуры, живописи и скульптуры, которой она располагает сегодня? Приобретения Артура принесли ему общественное признание, какого не дали реклама и медицина. Но, как полагала Мариэтта, собирание древних шедевров, рождение коллекции, которая будет носить имя Артура и станет настолько значительной, что надолго переживает его самого, дарило ему еще кое-что: мысль о «возможности бессмертия»[466].

* * *

Вероятно, имея в виду эту мысль, Артур настойчиво утверждал, что он – не просто какой-то там плутократ, собирающий безделушки: он создает долговечное общественное благо. Это научное предприятие, утверждал он, так что произведения, которые он собирает, не должны просто украшать его дом или лежать в запасниках. Они должны выставляться, их должны изучать историки и обсуждать специалисты на открытых симпозиумах. В конце 1950-х Артур начал мало-помалу проникать и в еще одну сферу, которая хорошо сочеталась с его страстью к коллекционированию: это была филантропия. Он начал давать деньги Колумбийскому университету – не своей собственной альма-матер, Нью-Йоркскому, а более престижной высшей школе из Лиги плюща, в которой не учился никто из Саклеров. В 1959 году он договорился о так называемом «даре Саклера»[467], взносе для поддержки университетских исследований Дальнего Востока. Он также выразил заинтересованность в учреждении «Саклеровского фонда»[468] – счета, с которого можно было бы субсидировать и научные исследования, и приобретение предметов, которым предстояло стать частью «Саклеровской коллекции».

Артура Саклера впоследствии прославляли за выдающуюся щедрость, но для него филантропия с самого начала была еще и упражнением в создании семейного бренда. Он вырос в городе, который обогащался и преображался благодаря пожертвованиям богатых людей, воздвигавших общественные памятники, носившие их собственные имена. Он еще учился в медицинской школе, когда в 1935 году бывший особняк промышленника Генри Клэя Фрика был превращен в «Коллекцию Фрика»[469]. Джей-Пи Морган и Эндрю Карнеги, Рокфеллеры и Меллоны оставили в этом городе не только свой след, но и свои имена. Так с чего бы Саклерам действовать по-другому?