Империя пера Екатерины II: литература как политика

Однако личность князя Владимира понадобилась русской власти в начале 1780-х годов именно в связи с «греческим проектом», а стала особенно востребованной в 1782 году – перед готовящейся аннексией Крыма. «Таврический Херсон! из тебя истекло к нам благочестие»[302], – восклицал в своем меморандуме Потемкин, заранее подготавливая уместное обоснование для готовящейся акции. Екатерина прекрасно знала, что место крещения Владимира (как и обстоятельства этого события) вызывало разночтения; более того, сама она, внимательно изучив предмет, полагала, что это был не Херсонес, а Кинбурн: «Писатели о сем граде Корсуне говорят разно: иные кладут точно быть Кинбурну; другие полагают нынешнюю Ахтиарскую гавань на Черном море в Крыму; третьи почитают город Кафу в том же полуострове. Но понеже летописцы именно говорят Корсун на Лимане, то вероятнее видится Кинбурн» (VIII, 82).

Тем не менее легендарное место крещения Владимира сознательно мифологизируется, поскольку теснее связывает принятие православия с греко-римским контекстом. Херсонес – древний греческий полис, основанный еще в V веке до новой эры, затем, в начале новой эры, – форпост Рима в Северном Причерноморье. После разделения Римской империи в V веке новой эры Херсонес становится византийским городом-крепостью, защищавшим от набегов варварских племен. Сознательный культ Владимира, сакрализация места его легендарного крещения увенчалась принятием Екатериной титула «царицы Херсониса Таврического» в 1784 году. Русская царица осуществляла одновременно символический перенос в Россию имперского величия (translation imperii) и религиозного «благочестия» (translatio religio).

Сакрализация Херсонеса, культ Владимира, совмещенный с пророчествами о будущем овладении Крымом, отразились в огромной эпической поэме Михаила Хераскова «Владимир Возрожденный», впервые опубликованной в 1785 году отдельным изданием в типографии Новикова, а в 1786 году поэма была переиздана уже под названием «Владимир» в составе «Эпических творений». В это издание были внесены исправления, увеличившие количество комплиментов Екатерине. Херасков пытается поэтически легитимировать культ Владимира, хотя противоречивая личность князя и более чем неоднозначные поступки его вызывали явное затруднение у автора-масона, «оправдывавшего» князя в духе дидактического масонского пути к истине (принятию христианства) после блужданий и моральных падений.

Вся поэма, как это было с «Энеидой» Вергилия, служит аллегорическим прославлением империи будущего, в данном случае – империи Екатерины. Уже начало похода в Тавр на Херсон (Херсонес) вызывает у Хераскова ассоциации с недавним покорением Крыма:

Владимир между тем от Ворсксленских бреговКак туча поднялся со множеством полков.Прешед Самарскую песчану степь безводну,Вступает во страну Таврийску многоплоднуХерсон, где в наши дни ликует средь цветов,На век освобожден от варварских оков,И вскоре возведет ЕКАТЕРИНА взорыНа рощи масличны и на цветущи горы[303].

Сам военный поход на греков, при всех кажущихся противоречиях (война с греками, то есть с Византией, и одновременно принятие от них православия), разрешается Херасковым в мессианском плане – ужасы и жестокость осады города-крепости оправдываются знамениями, предрекающими славное царствование Екатерины:

Предрек уже тогда, предрек мятежный Тавр,Что в недрах сокрывал Екатерине лавр,Который обовьет Российскую Корону,И будет вечною оградою Херсону…Я вашей храбростью, герои, восхищен;России Крымский трон чрез вас порабощен;То царство ваше нам геройство даровало,Где православие для Россов возсияло[304].

Во время этих знамений Владимир не только внезапно прозревает в это будущее, но и видит саму Екатерину:

Он видит некое сияние вдали,Которо с небеси простерлось до земли;Он видит щастливу Отечества судьбину,На троне милость зрит: он зрит Екатерину![305]