Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

— Зачем живет такой человек! — глухо прорычал Дмитрий Федорович, почти уже в исступлении от гнева, как-то чрезвычайно приподняв плечи и почти от того сгорбившись, — нет, скажите мне, можно ли еще позволить ему бесчестить собою землю… [Достоевский 1972–1990, 14: 69].

Митя «широк» [Достоевский 1972–1990, 14: 100], способен на зверскую жестокость и искреннее раскаяние. Такая «широта» — неограниченная способность личности выбирать между добром и злом — определяет его свободу совести и проистекающие из нее страдания[170]. Зосима предвидит, что у Мити появится искушение убить отца, а также муки совести, которые будут терзать его, если он поддастся этому искушению. Однако, в отличие от Великого инквизитора, Зосима не пытается лишить Митю его мучительной свободы, «сузить» [Достоевский 1972–1990, 14: 100] его, предписав ему определенные действия. Его молчаливый кивок — кенотический и пророческий. Он отражает уважение, которое Зосима испытывает к свободе Мити, тяжесть деяния, которое тот замышляет, и путь раскаяния, который ему предстоит:

Вдруг поднялся с места старец. Совсем почти потерявшийся от страха за него и за всех, Алеша успел, однако, поддержать его за руку. Старец шагнул по направлению к Дмитрию Федоровичу и, дойдя до него вплоть, опустился пред ним на колени. Алеша подумал было, что он упал от бессилия, но это было не то. Став на колени, старец поклонился Дмитрию Федоровичу в ноги полным, отчетливым, сознательным поклоном и даже лбом своим коснулся земли. Алеша был так изумлен, что даже не успел поддержать его, когда тот поднимался. Слабая улыбка чуть-чуть блестела на его губах.

— Простите! Простите все! — проговорил он, откланиваясь на все стороны своим гостям.

Дмитрий Федорович стоял несколько мгновений как пораженный: ему поклон в ноги — что такое? Наконец вдруг вскрикнул: «О боже!» — и, закрыв руками лицо, бросился вон из комнаты [Достоевский 1972–1990, 14: 69–70].

Реакцию Мити, при всей ее напряженности, можно рассматривать как противоположную реакции Ивана на благословение Зосимы («тверд и серьезен» [Достоевский 1972–1990, 14: 67]). Как и в случае с Иваном, Зосима активно проник в страдания Мити, коснулся его «глубинного я» и передал ему дар надежды. Если у Ивана есть возможность найти выход в преодолении его глубочайшего разочарования в религии, то Митя может увидеть выход из того, что кажется окончательностью его эдиповской судьбы. Зосима нарушил самодостаточность его гнева и открыл Митю для благодати, для веры в «чудо промысла Божьего», как позднее в тот же день скажет Митя, изливая в беседке душу Алеше [Достоевский 1972–1990, 14: 112].