Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Смысл исполненного любви и внимания поклона Зосимы легче понять, если сравнить его с тем, как Митя поклонился Катерине. Митя описывает этот момент Алеше, когда позднее в тот же день они уединяются в беседке. Когда Катерина пришла к нему в комнату, намереваясь предложить себя, чтобы спасти отца, «широта» Мити проявилась в полной мере. Он смотрел на Катерину «с тою самою ненавистью, от которой до любви, до безумнейшей любви — один волосок!»; лед на оконном стекле обжег ему лоб «огнем» [Достоевский 1972–1990, 14: 105]. С одной стороны, Митя забывает о себе и отказывается эксплуатировать или оскорблять Катерину. Он просто дает ей деньги, в которых она отчаянно нуждается, проявляя благородную сдержанность и щедрость: он «молча ей показал [„пятитысячный пятипроцентный безыменный билет“], сложил, отдал, сам отворил ей дверь в сени и, отступя шаг, поклонился ей в пояс почтительнейшим, проникновеннейшим поклоном…» [Достоевский 1972–1990, 14: 106]. Митя совершает благородный поступок; он стремится следовать своему идеалу Мадонны и совершить подвиг деятельной любви. Но каким бы широким ни был его жест, поклон его также запятнан гордыней. Краем глаза он следит за Катериной, как бы желая сказать: «Видишь ли ты, как я благороден, ты, которая считала себя настолько выше меня?» Его поклон становится душевредным, а его «любовь» вскоре превращается в надрыв:

Она вся вздрогнула, посмотрела пристально секунду, страшно побледнела, ну как скатерть, и вдруг, тоже ни слова не говоря, не с порывом, а мягко так, глубоко, тихо, склонилась вся и прямо мне в ноги — лбом до земли, не по-институтски, по-русски! Вскочила и побежала. Когда она выбежала, я был при шпаге; я вынул шпагу и хотел было тут же заколоть себя, для чего — не знаю, глупость была страшная, конечно, но, должно быть, от восторга. Понимаешь ли ты, что от иного восторга можно убить себя; но я не закололся, а только поцеловал шпагу и вложил ее опять в ножны, — о чем, впрочем, мог бы тебе и не упоминать [Достоевский 1972–1990, 14: 106].

В конечном счете Митя желает Катерине зла: он утверждает свое благородство, чтобы она увидела это, а он получил свою выгоду. Его помощь направлена на то, чтобы причинить боль. В то же время, помимо собственной воли, он желает быть благородным. Его нарциссический порыв заколоться шпагой объясняется двояко: в нем проявляется и ненависть к себе, и самодовольство. Прежде чем убрать шпагу в ножны, он целует ее, и этот абсурдно-символический жест смягчает трагическую реальность. Поведав об этой детали, он признает, что мог бы и не рассказывать о ней. Момент комический — и свидетельствующий о том, что Алеша умеет пробуждать в Мите чувство юмора. Но с Катериной Ивановной Митя никогда не расслабляется, никогда не улыбается. Они вступают в круговорот яростного надрыва, когда «жертва», в свою очередь, отвечает ему исполненным обиды поклоном. С этого момента она будет делать все, что в ее силах, чтобы причинить Дмитрию боль, превзойти и «спасти» его, вплоть до того, что погубит их обоих.

Поклон Зосимы перед Митей исполнен совершенно противоположного смысла[171]. Зосима желает Дмитрию добра: он хочет, чтобы тот был избавлен от того, что «уготовляет <…> для себя» [Достоевский 1972–1990, 14: 259]. В тот же день, но позднее, в разговоре с Алешей, Дмитрию удается высказать свое желание, с Божьей помощью, отказаться от насилия. Он дважды заявляет о своей вере в «чудо»: «…я чуду верю. <…> Чуду промысла Божьего. Богу известно мое сердце, Он видит всё мое отчаяние. Он всю эту картину видит. Неужели Он попустит совершиться ужасу?» [Достоевский 1972–1990, 14: 112]. Поклон Зосимы — это проявление реальности «промысла Божьего»: Зосима видит сердце Дмитрия, «всю эту картину видит», в том числе и то, что Дмитрий хочет быть хорошим. Таинственное, нарастающее действие поклона Зосимы проявляется и в этой сцене, и — что крайне важно — вечером второго дня, когда Дмитрий, стоя «в темноте» с пестиком в руке, раскрывается навстречу благодати: «„Бог, — как сам Митя говорил потом, — сторожил меня тогда“» [Достоевский 1972–1990, 14: 355]. Безмолвный контакт с Зосимой посеял семя, и Митя неуверенно вновь «возлюбляет себя».