Иностранные войска, созданные Советским Союзом для борьбы с нацизмом. Политика. Дипломатия. Военное строительство. 1941—1945

У югославских коммунистов, находившихся в СССР, с самого начала было собственное мнение о политических подходах к работе в югославской воинской части, отличавшееся от советского. В. Влахович и другие представители КПЮ, находившиеся в Москве, были возмущены, узнав, что по указанию советских властей в югославском батальоне должны были использоваться погоны по образцу королевской армии, и добились отмены этого решения. Однако с тем, что в качестве кокарды будет использоваться не звезда, а двуглавый орел, им вначале пришлось согласиться[1464]. Тем не менее в беседах с В.В. Мошетовым военнослужащие батальона – коммунисты продолжали настойчиво ставить «вопрос о том, чтобы по примеру армии маршала Тито было разрешено рядовым и офицерам вместо „господин“ называть „товарищ“»[1465].

Прибытие югославской военной миссии существенно усилило позиции коммунистов. С апреля 1944 г. миссия подключилась к урегулированию политических вопросов, сложившихся вокруг югославской части, и в итоге смогла пересилить советский подход. Как писал М. Джилас, сотрудники миссии помогли найти «такие знаки различия, которые были результатом… компромисса»[1466]. На самом деле в воинской части постепенно стали внедряться не какие-то «компромиссные», а именно те атрибуты, которые были приняты в НОАЮ. 24 апреля 1944 г. обращение к офицеру было изменено с «господин» на «товарищ». 4 мая звания были приведены в соответствие со званиями Народно-освободительной армии. 1 июня кокарда с двуглавым орлом была заменена на югославский флаг с красной звездой, а в начале июля началась замена «королевской» униформы на форму НОАЮ[1467].

Кроме того, 4 мая 1944 г. в батальоне была введена должность политического комиссара[1468]. Им был назначен Д. Георгиевич, которому присвоили звание майора. По договоренности с М. Джиласом было увеличено количество часов политической работы, шире вовлечен антифашистский актив[1469]. Югославское командование ходатайствовало перед советскими властями о введении должности комиссара вместо заместителя по политической работе начиная с уровня роты, а также заместителя комиссара[1470]. В воинской части была создана парторганизация КПЮ во главе с П. Ковачем, а также низовые парторганизации. Однако партийная работа была слаба, и поэтому партийное руководство бригады, по договоренности с В. Терзичем и М. Джиласом, запросило помощь из Югославии. В конце августа 1944 г. в бригаду из НОАЮ были отправлены Дж. Лончаревич (на должность политического комиссара бригады), М. Милутинович, Л. Божович, Г. Жаркович и С. Мехмедбашич[1471].

Результативность пропаганды и политико-воспитательной работы, которая была направлена на югославских воинов, оценить трудно[1472]. Характерно, что посол С. Симич, несмотря на его первоначальную роль инициатора создания югославского формирования, теперь считал, что «перевоспитать» его воинов невозможно, «несмотря на воспитательную работу, которая ведется в части»[1473]. Однако, по данным командования батальона, позитивные результаты этой работы все же были видны к концу апреля 1944 г. – считалось, что «за редким исключением личный состав верит в скорую победу над фашистскими оккупантами и желает вступить в борьбу с ними», а также «выражает опасения, что мы опоздаем сделать это, если скоро не отправимся на фронт». При этом всего около 20–25 военнослужащих батальона сохранили профашистские взгляды[1474]. После прибытия югославской военной миссии посол С. Симич на встречах с советскими представителями вопрос о «неблагонадежности» М. Месича более не поднимал[1475].

14 июля 1944 г. В. Терзич в телеграмме, отправленной на имя И.Б. Тито, оценил положение в бригаде «как хорошее и с каждым днем все лучше» и сообщил, что все ее воины хотят идти на фронт[1476]. По советским оценкам, 27 июля 1944 г. на параде после принятия присяги воины бригады «шли бодро, чувствовалось, что к бою они готовы и в бой идут полные решимости без пощады драться с врагом»[1477].

Однако, несмотря на положительные оценки и с югославской, и с советской стороны, наличие политических проблем в югославской воинской части было учтено. Власти, принимая во внимание «проблемность» югославского контингента, больших надежд на эффективность пропаганды, очевидно, не возлагали, и поэтому в Карасевском лагере, как писал М. Джилас, «все было основано на слепом подчинении, которому вполне могли бы позавидовать пруссаки Фридриха I»[1478]. По выявленным фактам нарушения дисциплины и закона принимались жесткие меры – в том числе было вынесено три смертных приговора[1479].