История любовных побед от Античности до наших дней

Мы, к сожалению, не располагаем на сей счет версиями девиц де Граффенрид и Галле. Возможно, они и впрямь были столь невинны, как утверждает Жан-Жак. Однако две юные девы, гуляющие без сопровождения и приводящие в свой замок промокшего молодого человека, сердце которого стучит будто полковой барабан, призывающий атаковать, немного фривольны для простушек. Скорее похоже на то, что подобная ситуация и неуклюжесть их «пленника» позабавили этих шалуний. В эпоху, которая довела до предельной изощренности науку амурных стратегий, сама наивность парадоксальным образом стала оружием соблазна. Но Руссо здесь желает выступить как антисоблазнитель, как антипод Вальмона или Ловеласа. Он мог бы продемонстрировать действенность неуклюжести как любовной тактики. Но предпочитает утверждать, что его цели благороднее, да и сладострастнее.

Здесь-то и заключается существенное новшество. Ведь использование неловкости как средства достигнуть вожделенной цели отнюдь не назовешь беспрецедентным приемом. Тип робкого воздыхателя, который соблазняет, отрекаясь от своей лучезарной и победоносной мужественности, — старинная тема, каждая эпоха ее обыгрывает на свой манер. Согласно классической схеме, мужчина стремится выступать в роли покровителя, он обольщает так же, как охотится или сражается, — показывает свою силу. Но наряду с неотразимостью продубленных ветром моряков и обожженных солнцем воинов Овидий ведает и непостижимую притягательность болезненных, бледных, изможденных бессонницей воздыхателей. Согласно представлениям римлян о любовном безумии, все это признаки терзаний, переживаемых в честь возлюбленной.

Изощренность техники обольщения пробуждает недоверие — тем трогательней неуклюжесть поклонника. Приемы такого рода были известны еще Корнелю, порукой тому «Комедия Тюильри» (1635). Аглант, преследуемый авансами соседки, которую не любит, пытается уклониться от скучного разговора, ссылаясь на свою застенчивость. Флорина же, напротив, усматривает здесь доказательство любви. «Рассудочных бесед всегда фальшивый строй / Претит влюбленному, он с раненой душой / В смятенье мечется, но хоть мятежны сны, / Его томящие, слова его честны» (акт III, сцена 3). Если вспомнить Руссо, разница в том, что Аглант, в отличие от него, не гордится своей неловкостью, а, напротив, видит в ней лишь признак своей незаинтересованности.

Искренность, неловкость, слабость воздействуют тем сильнее на фоне ломания пресыщенных обольстителей, ошеломленных такими предпочтениями партнерш, которые будто и не знают правил их игры. У Мариво в «Двойном непостоянстве» Фламиния порывает со всеми тонкостями амурного обихода, найдя сердечное обновление во встрече с простодушным Арлекином: «Сказать по чести, принц прав: у этих маленьких людей в любви такой подход, что устоять невозможно».

Притворная наивность оборачивается парадоксальной хитростью соблазнителя. Мари Шарпийон разыгрывает перед Казановой кающуюся обольстительницу, но сам-то он разве не пытался влюбить ее в себя, именно для этого отказываясь приударить за ней? Вальмон использует аналогичное оружие против президентши де Турвель, и Фламиния советует то же Лизетте, мечтающей очаровать Арлекина: никакого кокетства, гримасок, ни одного легкомысленного или опрометчивого жеста, ни малейшей аффектации в поведении: наплевать на все милые небрежности, нежности, ужимки, остерегаться лукавых взоров, беспечных или заносчивых поз, вызывающих острот, дерзких выходок, наигранного тона. «Надобно, если угодно, не давать никакой воли всем этим приятностям». Так что же остается? Все эти бесчисленные кадрежные ухватки следует заместить искренностью, столь же незамутненною, как само слово, каким ее обозначают.

Это недоверие проявилось в «Саде честной любви» (до нас дошло несколько его изданий, следовавших друг за другом на протяжении столетия). Старейшее из них датировано 1709 годом, в него включен наряду с прочим короткий эпистолярный трактат, выдержанный в традициях секретарской переписки века минувшего. В более позднем издании 1784 года этих писем уже нет. Зато здесь публикуется образчик письма, призванного принудить адресата к молчанию: «Сударь, для влюбленного Вы слишком красноречивы, та чрезвычайная страсть, которую Вы якобы питаете ко мне, способна выражаться лишь беспомощным языком; это вселяет в меня уверенность, что на сочинение прекрасного письма, присылкой коего оказали мне честь, Вы потратили больше времени, нежели на терзания любви, каковою, по Вашим словам, Вы ко мне воспылали».

Дополнительный шаг в освоении темы делает Жан-Жак своим приведенным выше примером. Отказ от кадрежа не только оборачивается источником соблазна, но и сам соблазн осмысляется на новом уровне, открывая путь к высшему сладострастию, к наслаждению не тела, а сердца. Отказ при этом абсолютен, ведь речь идет о воздержании не только от видимых проявлений любовной осады, но еще и от самих приключений, которые становятся возможны в итоге.