История любовных побед от Античности до наших дней

Буржуазия, без ума влюбленная в добродетель, проливавшая слезы над «Новой Элоизой», отвергла регламентированную социумом комедию любовного сближения во имя искренности. Вслед за Дидро она полагала, что средоточие всех наших бед в том, что естественное состояние человека искажено вторжением в его внешний и внутренний обиход всяческой искусственности и фальши. «Тогда его поиск счастья будет устремлен к прозрачности сердец, простоте, правде, причем с одновременными попытками вывести из игры тело, как свое собственное, так и чужое», — пишет Доминик Годино. Но возможно ли это, желательно ли? Ведь в сердца можно проникать посредством речей, не так ли? Разве мы не рискуем, как в «Опасных связях», обмануться, когда перед нами разыгрывают комедию искренности? Как бы то ни было, потребность в чистосердечной открытости присуща не только девушкам, ищущим ответа на вопрос, сколь они сильны по части обольщения. Это еще и политическая ставка поколения, желающего порвать с лицемерием «старого режима». Шарль-Луи Руссо, депутат от Тоннера и автор «Эссе о воспитании и гражданском и политическом существовании женщин согласно Французской конституции» (1790), тоже ополчается на родителей, которые, заботясь об удачном замужестве дочери, подстрекают ее к кокетству, учат приемам, какими можно привлечь взоры мужчин и возбудить их желания. Скомпрометированный развратным веком, «кадреж», даже с самыми благими намерениями, представляется в ту эпоху чем-то чуждым республиканским добродетелям.

ОБОЛЬЩЕНИЕ ПО-ЖЕНСКИ

Женщина, первой открывающая свои чувства, во все времена считалась распутной. «Та, что способна об этом просить одного, никому не откажет», — изрекает персонаж Корнеля. Эта концепция остается неизменной и в XVIII веке. Конечно, распутство перестало считаться преступлением, однако мужчина, к которому обратились с подобной просьбой, избавлен от обязанности быть щепетильным. «Ныне, — рассуждает Мерсье, — некоторые женщины от безделья, из любопытства, а главное, из самолюбия не отказывают себе в праве атаковать первыми. Но установления природы из-за этого не перестанут быть нерушимыми; мужчины имеют право на отказ, или же все сводится к мимолетной интрижке». Так и юный принц де Линь, любви которого домогались «негодницы из Оперы», без малейшего стеснения разрушал их «прожекты», отнюдь не отказываясь попользоваться их милостями. «Не любя этого рода положений, — писал он, — я полагал, что они — тот единственный случай, когда позволительно быть скорее плутом, нежели простофилей».

Коль скоро молодые люди, становясь объектом откровенных домогательств, приходят в растерянность, женский кадреж волей-неволей должен оставаться лимитированным. Но девушки, чье общественное положение выше, чем у их возлюбленных, все-таки должны помочь им перейти Рубикон. Так, в 1730 году в Херфордшире Джеймс Перри подвергся форменной осаде со стороны некоей богатой наследницы по имени Партенисса, которой он демонстрировал игру на спинете. Сначала она пыталась его раззадорить во время обеда оскорбительными замечаниями в адрес жителей его родного города. Когда же разговор пошел в повышенных тонах, девица дошла до того, что швырнула ему в голову кувшин с сидром к немалому изумлению своей матери, которая при сем присутствовала. Несмотря на чувство, которое он к ней питал, его гордость самца была задета — Джеймс решил, что ноги его больше не будет у нее в доме. Тогда уже мать Партениссы послала к нему дочку с извинениями и просьбой возвратиться. Его отказ стал поводом для сближения: пытаясь увлечь молодого человека за собой, девушка положила ему руку на плечо, он же воспользовался этим, чтобы стремительно заключить ее в объятия.