История любовных побед от Античности до наших дней

Тем не менее ей пришлось пустить в ход все хитрости мужского кадрежа, чтобы дело продвинулось дальше. Показать ему картинку на библейский сюжет «Лаван, ищущий своих идолов», чтобы подсказать: мол, Рахиль, сидящая на идолах своего родителя, не могла встать, потому что с ней было то, «что бывает у женщин», — он же притворился наивным простачком. Затянуть карточную игру настолько, что ее мать вышла из-за стола и громко хлопнула входной дверью, чтобы соседи подумали, будто Джеймс ушел. В ту ночь он остался с ней, но ограничился тем, что уснул, сжимая ее в объятиях. Пришлось ей осведомиться, как ему нравится маленький бутончик, проросший на ее бюсте. Тогда он отважился на более определенную ласку и на первый поцелуй. И снова не кому-нибудь, а все ей же пришлось сыграть пьеску на клавесине, чтобы дать ему за это время собраться с духом. Уф! На сей раз он наконец отважился поведать ей о своей страсти. Тут уж она поиграла с ним дня два-три, прежде чем призналась в своей. Все это произошло 1 мая 1731 года. Им потребуются еще три года, прежде чем тайно пожениться (совместно прочитав текст церемонии, позаимствованный из церковной книги, причем мать еще умудрилась потерять кольцо). И лишь тогда их союз был должным образом увенчан: «Нет нужды объяснять читателю, что произошло с нами после церемонии бракосочетания, но прежде, чем вернулась старая дама в сопровождении служанки, я овладел всем, чего могла желать моя душа».

Хитрости Партениссы — из мужского арсенала: двусмысленный физический контакт, тенденциозный комментарий к безобидной гравюре, якобы запертая дверь и даже фальшивая брачная церемония, идея которой принадлежала ей. Необузданность, которую она проявляет, и преимущественное право на разрыв, которым в ответ пользуется он, показывают, что отношения полов могут радикально перемениться из-за различия в общественном положении.

Итак, граница между полами начинает расплываться в Европе эпохи Просвещения, научившейся анализировать их взаимоотношения при свете разума? Нет смысла и дальше держаться за привычные образы охотника и добычи или, напротив, Евы-совратительницы: по меньшей мере, надлежит все это осмыслить. На вопрос, почему мужчины ухлестывают за женщинами, а не наоборот, можно ответить, что «естественно обращаться с просьбой к тому, кто всегда склонен согласиться». Но и это мнение, приведенное Дидро, доказывает, что старые клише более недостаточны. При всем том, если философ объявляет естественной галантность, «это разнообразие энергических либо деликатных средств, которые страсть внушает хоть самцу, хоть самке, жаждущим снискать то предпочтение, что ведет к самому нежному, самому значительному и общему для всех наслаждению», то он указывает на ее несходство с кокетством, побуждающим эту страсть подделывать. Итак, если бы человек мог жить в «грубом и диком» состоянии, то и тогда «самые влюбленные смогли бы преодолеть дистанцию, отделяющую мужчину от женщины». А следовательно, для него нет никакой естественности в том, чтобы предоставлять право на первый шаг исключительно самцу.

Однако если в природе этот первый шаг — простое выражение желания, не является ли девирилизацией замена грубого сближения льстивым соблазнением? XVIII век ставил этот вопрос, но первым, кто теоретически осмыслил эту нейтрализацию полов в обольщении, стал Кьеркегор. Молодые женщины, как заявляет Иоганнес в «Дневнике обольстителя», питают особое расположение к робким мужчинам, в отношении которых они чувствуют свое превосходство. «Смятение, отнимающее у мужчины его мужскую значительность, сводит на нет различие полов». Но если эта робость неподдельна, молодой человек обрекает себя на жестокость со стороны той, кого хочет обольстить. Лишь притворное смятение оказывается действенным приемом в тот момент, когда эта маска спадает. Таким образом, возвращение от мнимого женоподобия к победительной мужественности — наилучшая тактика.

Эту идею развивали впоследствии сначала Ален Роже, затем Фредерик Моннейрон. «Сердцееды» XVIII столетия — Казанова, Ловелас, Вальмон — ни в чем не уступают Дон Жуану, чьи победоносные свершения относятся к веку XVII, но между ними и им есть важное различие: увеличение числа завоеваний уже не является их заветной целью. Они, как подчеркивает Ален Роже, перешли от «этики количества» к «эстетике качества». Их легкомысленное распутство доходит до предела при столкновении с женщиной исключительного склада: таковы несбывшиеся любовные ожидания Ловеласа, надежда Вальмона снова завоевать маркизу де Мертей — это приключения особой важности, как для Казановы — история с Генриеттой.