История любовных побед от Античности до наших дней

Это были годы Джеймса Бонда: «Казино “Рояль”» выходит в свет в 1953 году, первые фильмы на этот сюжет появляются в 1962-м. Затем в 1965-м — серия шпионских романов Жерара де Вилье о князе Малко Линге, а несколько ранее, в 1949-м, Сан-Антонио тиражируют образ неотразимого сердцееда и искателя приключений. Их партнерши — очаровательная идиотка, пышнотелая взбалмошная блондиночка, тип податливой женщины-объекта, уступающей малейшему поползновению мужчины. В конечном счете это эпоха мини-юбки, стрингов, брюк в обтяжку, выставляющих напоказ физические прелести: они предстают перед любителем кадрежа с той же простотой, с какой мясник демонстрирует покупателю тушу, выложенную на стол для разделки. Это пора неформальных поселений, где практиковалась полная разнузданность нравов, время расцвета секс-шопов, порнографии в киосках — всего, что до предела опошляет секс. Законодательная власть тогда же упраздняет наказания за супружескую измену, гомосексуализм, аборты. На протяжении двух десятилетий можно было считать кадреж и незамедлительное удовлетворение желания самыми естественными, невинными вещами.

Наступившие затем «годы СПИДа», начиная с 1985—1990-го, не были, впрочем, таким изгнанием из райского сада наслаждений, какое некоторые желали бы в них видеть. По мнению Джефа Кинцеле, профессиональный кадреж приелся и перестал котироваться. А тут еще гроза юбок, принимающий себя за Джеймса Бонда или Светлейшего (домашнее прозвище князя Малко Линге), вдруг обернулся потенциальным переносчиком вируса. В моду вошел ответственный подход к сексуальным проблемам, тот самый «safe sex» («безопасный секс»), клинический аспект которого способен остудить любой пыл. Ален Криф в своем «Кадреже» выводит на сцену героиню-американку, сторонницу этой новой моды. Дело происходит на дискотеке. Девушка подходит к бару, где разглагольствует обольститель старой школы. После знакомства, которое сводится к обмену именами и нескольким замечаниям о том о сем, она напрямик переходит к главному: «Are you clean?» («Вы чисты»?) Парень ее не понимает: вроде бы он мыл сегодня уши. Она же невиннейшим образом сует ему под нос свой тест на ВИЧ: «Неге is ту test! I`m clean!» («Вот мой тест! Я чистая!») У молодого человека тут же пропадает вся прыть: теста у него нет, и он ссылается на необходимость им запастись как на предлог, чтобы улизнуть. «Никаких проблем!» — отпускает его красавица. Раз он признает безопасный секс, то она — всегда пожалуйста.

Коль скоро искренность в выражении желания разрушает тайну обольщения, безопасный секс может породить в этой сфере более тонкие подходы. В том, чтобы объявить: «У меня они есть» (презервативы) или «Я сдавал кровь» (подразумевается: «Я регулярно прохожу тест»), преимущество двойное: это убеждает в отсутствии вируса, вместе с тем изящно намекая на определенного рода намерения.

Стало быть, не только появление новой болезни, передаваемой половым путем, отрезвило тех, кого еще недавно пьянил кадреж. Поскольку предрассудки живучи, кадреж остался мужской прерогативой, женщина в нем снова — объект. Феминизм почуял в этом угрозу. Кадрежник — «мародер, рыщущий в поисках сексуальной добычи», — стал для феминисток козлом отпущения и предметом насмешек, а смех может быть смертоносным для деятельности, пружина которой — тщеславие. Убийственна репутация «соблазнителя, который мелко плавает, поскольку прибегает к банальным трюкам», или «потаскушки мужского пола». Эмансипированная женщина в лучшем случае требует активного участия в том, что происходит между нею и партнером, она может первая повести атаку на мужчин, назначить им «свидание в эрогенной зоне». В худшем же случае она, зажав под мышкой «Второй пол» Симоны де Бовуар, развязывает войну полов. Между двумя этими заштампованными крайностями, к счастью, еще находится место для мирного союза между мужчиной и женщиной. Поколение 1980—1990-х держится в сторонке от эксцессов на этой почве. Оно совершило свою собственную «бархатную революцию», не презирая ни секса, ни любви, однако изменило место последней в сближении девушек и парней. Прежде о любви заговаривали затем, чтобы успешно завершить осаду. «В наши дни чувственность обгоняет чувство», — констатируют Дегрез и Амори. В любви объясняются не иначе как для того, чтобы «сохранить отношения», если все в них идет хорошо.

Таким образом, кадрежник становится фигурой до такой степени «отжившей», что даже реанимирует романтический миф о пруклятом герое — таком, как рисует его Ален Сораль. Согласно его трактовке кадрежник — не просто мужчина, имеющий успех, нет, погоня за женщинами — его основное занятие. Эта непрерывная деятельность рождена фрустрацией: «Через посредство женщин кадрежник подспудно ищет лишь одного — урвать частицу подлинного бытия, которой ему недостает, чтобы почувствовать себя причастным этому миру и наконец получить возможность существовать».