История любовных побед от Античности до наших дней

«Чтобы женщину обольстить, требуется больше времени и денег: надо ее сводить в ресторан, в кино, в театр, в Оперу, дарить ей подарки, преподносить цветы. А чтобы закадрить девушку, ее достаточно увидеть всего один раз, ну, или, допустим, несколько, но всегда ненадолго: постель — и все». Так объяснял эти вещи некто Растиньяк, 26 лет, юзер интернет-форума Dragueur.net, что примерно значит «Кадрежник».

В основе этого поведенческого противопоставления лежит различие в отношении ко времени и к бытию. Обольщение терпеливо, кадреж скоропалителен и экономен. Обольстителем движет смятение души, он жаждет в объятиях женщины забыть о пустоте своего существования. А кто кадрится, тому «достаточно поблудить между двумя рюмочками со служанкой из бара напротив», — уточняет де Лабинь. Он, приударяя за всеми женщинами, делает ставку на число.

Первым следствием такого разграничения является придание новой значимости обольщению, которое в христианской традиции ассоциируется с обманом, — это представление берет начало от Сатаны-соблазнителя и Евы-искусительницы. Даже Жан Бодрийяр еще не свободен от такого недоверия: «Обольщать значит умереть как реальность и воспроизвести самого себя в качестве приманки». Но отныне, продолжает он, обольщение стало необходимо для заключения браков, коль скоро их устройство больше не является делом семей. Забота о сохранении института брака обязывает делать различие между обольщением «с добрыми намерениями» и подлым обманом. Введенное в институционные рамки, обольщение обретает характер ритуала, тогда как пол — явление природное.

Как бы то ни было, поскольку брак больше не является единственной целью, то и обман не оборачивается такой драмой, как в старину. Короче говоря, отсутствие осязаемых последствий связи делает кадреж не столь драматичным. После войны беззаботность в сексуальных отношениях стала проявлением свободы, потребность в которой назрела. Вошли в моду плейбои и американские солдаты, эти «миллионеры в форме». Их никто не корил за их любовные победы. В сен-жерменских кабаре ценились вызывающие манеры. Дамы в вечерних платьях «обожают, когда славная грязная пятерня лапает их атласности», — говорит персонаж Марка Дольница, заверяя, что с герцогинями он на «ты» и «звонко шлепает их по заду», тогда как герой Алибера, присюсюкивая, напевает-нашептывает щеголихам, приходящим поякшаться со сбродом, «самую чудовищную похабщину». Феминистская реакция на все это окажется более чем запоздалой.

Здесь мы снова возвращаемся к теме сексуальной революции: противозачаточные таблетки и пенициллин сделали 1960–1970 годы, вплоть до появления СПИДа, единственной эпохой, когда случайная связь при условии некоторых предосторожностей могла обойтись без печальных и необратимых последствий. Если бы не это, кадреж в его нынешнем понимании не мог бы так широко войти в молодежный обиход. Филипп Ариес говорит в этой связи, что сексуальность «отстоялась» до прозрачности, оставив в осадке «продолжение рода и любовь в старом смысле слова и избавившись от сентиментальных включений, некогда приближавших эти связи к дружбе». Экспрессия глубоких импульсов позволяет «упоенно растворяться в переживаемом мгновении подобно тому, как вечность растворяется в оргазме».

Для кадрежа наступило благословенное время, он стал синонимом беспечности, молодости, современности. Любовь, встарь облекавшая в моральные одежды наготу галантных приключений во французском духе, оказалась всего-навсего лицемерной ветошью, в жизни ее обрекали на комплекс неполноценности, а в литературе она прослыла безнадежно устаревшей темой. Вся эта эпоха была полна готовности покориться тому, что Мишель Фуко назвал «суровой монархией секса». Альберт Эллис, оправдывая сексуальность, клеймил воздержание: соблазнять можно, лишь будучи «исполненным глубинной убежденности, что при условии обоюдного согласия половые контакты уместны и хороши почти в любых обстоятельствах». Ценились здоровое тело, ликование плоти, спонтанные проявления естественных инстинктов.