История любовных побед от Античности до наших дней

В классической иконографии подобная позиция отныне становится воплощением любви. По крайней мере, в ее сентиментальном варианте, там, где речь идет о слиянии душ, а уж приводит ли оно к телесному соитию, не столь важно. На картинках, иллюстрирующих четыре любовных темперамента, флегматик рядом с арфисткой пощипывает струны лютни, между тем как сангвиник верхом на коне умыкает свою пассию. Музыка, особенно струнные инструменты, — это само воплощение гармонии, ведь «без аккорда нет симфонии»: без согласия нет единения. Супружескую гармонию мы видим на картине предположительно 1554 года кисти Яна Сандерса Гемсена, висящей в Королевской художественной галерее (Mauritshuis) в Гааге; гармоническая чета также представлена в «Трех возрастах» Тициана. А Луиза Лабе, та даже видит само происхождение музыки в любви: «Стану ли я отрицать, что Любви измышленье — Музыка? Разве гармония звуков и пенье могут быть чем-то иным, кроме чистой Любви отраженья?» А порукой тому серенады, посвященные дамам (речь идет о первом упоминании этого термина во французском языке). Именно благодаря игре на лютне Никола Гула, камер-юнкера герцога Орлеанского, под окном мадемуазель де Ножан последняя впервые обратила на него внимание.

Символику лютни вразумительно разъясняет нидерландский поэт Якоб Кате: лютнист заставляет резонировать струны оставленного на столе инструмента, на котором никто не играет. Аккорды лютни, столь хорошо знакомые музыкантам, рождают в сердце чувства, не требующие телесных контактов. Здесь, в атмосфере неоплатонизма, в отличие от примеров, оставленных нам Средневековьем, речь идет о переживаниях возвышенных. Некоторые казуисты полагали, что, давая возлюбленной концерт, можно доставить ей невинное наслаждение, но при условии, что его рождает сама музыка, а не любовь того, кто ее исполняет. Однако благочестивый Франциск Сальский, не поддаваясь соблазну таких словесных хитросплетений, считал, что «затевать торг там, где дело касается услад, небезопасно». Но незачем все валить на платонизм. Серенады, будь то утренние или ночные, вовсе не являются образцом небесной чистой музыки: они застают женщину в интимные моменты, подстрекая дать полную волю воображению. Вот что говорил об этом, к примеру, в первой четверти XVI века Антуан Арен: «Женщина, которая спит совершенно нагой, одна в постели, лаская свое тело и испуская ветры, сразу начинает желать любовника, едва заслышит утренние серенады: они вызывают у нее охоту пообжиматься с милым дружком». Любви, отрешившейся от плотских соблазнов, мудрено выжить в эпоху фривольности. Ей угрожает презрение раблезианских Панургов, которым смешны любители «длинных предисловий и подходов, к коим обыкновенно прибегают довольствующиеся созерцанием воздыхатели, заядлые постники, не притрагивающиеся к мясу». Как выразился один из персонажей «Гептамерона» Маргариты Наваррской, те, кто опален огнем настоящей страсти, «не стали бы нам живописать сейчас «Республику» Платона, которая существует только в книге, а в жизни себе не находит места».

Такая путаница, когда якобы платоническую любовь на самом деле питает чувственное желание, происходит в печальной, отчасти вымышленной истории Элизены де Кренн, чья биография стала известной благодаря трудам современных исследователей. В одиннадцать лет выданная замуж за дворянина, которого не знала, не имела с ним «никакого общения, ни малейшей близости», она познала радости первой женщины его жизни, ту роль, о которой говорилось выше: супружескую любовь, «взаимную и обоюдную». Равным образом выпали ей и невинные радости второй — за ней ухаживали знатные господа, почтительно, не вызывая беспокойства у ее супруга, он встревожился лишь тогда, когда сам король пожелал встречи с нею, ибо муж понимал, что «невозможно противостоять такой особе».

Верила ли она, что можно не впасть в адюльтер, когда ведешь такую двойную жизнь? Супруги находились в городе, где у них имелась спорная земля, и вот однажды жена из своего окошка приметила молодого человека, который стоял на противоположной стороне улицы и разглядывал ее. Он был так хорош собой, что глаз не оторвать. Тут она поняла, что, привыкнув «пленять мужчин», сама оказалась во власти его обольстительного взгляда. К вечеру разум убедил ее, что эту зарождающуюся страсть надлежит отринуть. Слишком поздно: она уже перешла в третий разряд женщин. «Вкус к чувственности» пробудился и тревожил ее: образ красавца запечатлелся в памяти. Муж не преминул заметить, что она не в себе, от него не укрылись ее «развратные и бесстыдные взоры».