История любовных побед от Античности до наших дней

Если слова любви по-прежнему важны в делах соблазна, их одних уже недостаточно. При сочинении любовного послания искусство не сводится к подбору чувствительных выражений, надобно еще и мизансцену выстроить, здесь высшее достижение принадлежит Вальмону, когда он пишет президентше де Турвель на импровизированном пюпитре из ягодиц Эмилии. Что до обещания жениться, сквозящий тут расчет на наивность девицы разоблачен в гнусной истории Клариссы и Ловеласа. Как могла верить этим посулам Кларисса, которую подвергли преследованиям и насилию, похитили и заперли в борделе, выдав его за дом доброй приятельницы? Ловелас не чета Дон Жуану, добивавшемуся своей цели посредством легкомысленных ухаживаний. Этот — мастер манипулировать. Он выстраивает для своей жертвы замысловатую ловушку, в которой брачное обещание — не более чем пружина, им ничего не стоит пренебречь. Его наслаждение в том, чтобы одурачить свет, непреклонную Клариссу и ее высокомерных родителей. «Благодаря этой машине, пружины которой я так старательно содержал в наилучшем состоянии, я могу получать удовольствие, водя их всех за нос». В его исполнении искусство соблазнителя сводится к беспощадному логическому расчету. «Если я все предусмотрел без ошибок, она явится и падет в мои объятия назло всем ее близким, наперекор ее собственному непреклонному сердцу. Тогда уж полюбуюсь, как все негодяи и негодяйки ее семейства будут у меня в ногах валяться». Конечно, он прикрывает холодный расчет видимостью любви, в которую под конец и сам начинает верить, а оправдания подлостям ищет в отказе родителей девушки, вынудившем его пуститься на уловки. Но за этой любовью, искренней лишь отчасти, за его жаждой отомстить всему женскому полу, за тщеславным стремлением победить самую добродетельную угадывается главное: интеллектуальный азарт исследователя, желающего разобрать на винтики механизм души человеческой.

Вероятно, такое стремление постигнуть механизм любовных взаимоотношений (его можно обнаружить также при анализе произведений Мариво или Бомарше) связано с новыми представлениями о природе чувств, возникшими в XVIII веке, начиная с Декарта, когда было отвергнуто платоновское разделение любви на плотскую и духовную. Никто более не верил в идеальную любовь, ниспосылаемую с небес, в основе наших самых чистых чувств стали вслед за Дидро предполагать нечто идущее от тести-кул. Вот Тифэнь Деларош считает, что любовь рождается от «симпатической материи», каковая разлита вокруг людей, это ее микроскопические частицы, воздействуя на органы наших чувств, вызывают влечение или отвращение. Этот «тонкий незримый пар» можно сравнить с ароматом цветов, с электричеством, источаемым мехом кошки, с бледным сиянием светлячков. Молодые люди богато наделены этой материей и расточают ее в изобилии, так что же удивительного, если они внушают столь бурные страсти? Пожать руку молодой женщине значит вступить в прямой контакт с ее симпатической материей, которая тотчас начнет воздействовать на нервы поклонника. В таком случае повторные рукопожатия, коим, видимо, учит влюбленных сама природа, призваны вызвать усиленное выделение пара подобно тому, как выжимают влажную губку. Эта физиологическая теория, отзвук которой улавливается в нынешней моде на феромоны, отразилась в обиходном словаре и галантных сочинениях. К этой традиции принадлежит и «запах женщины», который Дон Жуан у Да Понте улавливает издали, и вошедшее в обиход именно тогда уподобление страстного порыва электрическому разряду.

Итак, обольстить — это не только завоевать, но и поставить женщину в ситуацию, вынуждающую сдаться на основании причин, доступных анализу с поведенческой или, по крайности, логической точки зрения; при наиболее циничном подходе эти причины могут быть сочтены попросту физическими. Кадреж в XVIII столетии, похоже, стремится возвыситься в ранг точной науки.

ПРЕСЫЩЕННЫЕ СОБЛАЗНИТЕЛИ

Тогдашнюю страсть к игре в обольщение невозможно понять, если не принять в расчет свободу нравов, царившую и в городе, и при дворе. Не убийственна ли мода на непристойности для искусства соблазнять? Если достаточно попросить, чтобы получить желаемое, для чего долгие ухаживания, которые лишь без толку отдаляют неминуемое достижение цели? Или напротив, не надоедает ли сам факт, что никого не нужно завоевывать, ведь охотиться на домашнюю птицу — удовольствие сомнительное? Недаром у Казановы пропадает всякое желание из-за чрезмерной податливости Люси, дочери консьержа в доме графини де Мон-Реаль: «Несмотря на это, я ее почтил, сие было необходимо именно потому, что она не оказала мне ни малейшего сопротивления. Это был мой грех».