История Советского Союза. 1917-1991

Едва ли не сразу после Октябрьской революции некоторые большевики молчаливо разделяли убеждение, что, по крайней мере временно, пролетарский интернационализм должен означать советский (или даже русский?) патриотизм, поскольку единственной страной, где было создано пролетарское государство, была Россия. Мы наблюдали это в эпоху заключения Брест-Литовского мирного договора и советско-польской войны. В то же время эти взгляды были близки и некоторым некоммунистам. Большевики победили в борьбе за власть, поскольку при развале Российской империи именно они оказались той партией, которая более всех других была способна вновь собрать империю воедино. Это направление мысли оформилось в 1920 г. в виде сменовеховства (название своё оно получило по сборнику статей «Смена вех», тогда опубликованному). Ведущий представитель этого движения, Николай Устрялов, находившийся в харбинской эмиграции, утверждал: поражение белых означает, что большевики в настоящее время являются единственной истинно русской национальной силой. Они преуспели в сохранении единства России вопреки всем попыткам внешних сил и нерусских национальностей растащить её на куски. Его доводы были усилены тем, что оставшиеся нерусские народы были вновь поглощены Советским Союзом. Тому же содействовало и введение НЭПа. Всё это, казалось бы, говорило о том, что, по крайней мере в социальной и экономической сфере, новое Российской государство становилось похожим на старое. Приобрело широкую известность употребленное Устряловым сравнение Советского Союза с редисом — «красный снаружи и белый внутри».

Эта точка зрения завоевала некоторое число сторонников среди эмигрантов, но ещё популярнее она была в самой России. Это совпадает с тем, что едва ли не большинство офицеров бывшей императорской армии вступило в Красную Армию. Многие «буржуазные специалисты» тоже симпатизировали сменовеховству. Джереми Азраэль, историк, специализирующийся на изучении управленческого слоя советского общества, даже назвал сменовеховство «идеологией специалистов». Некоторые писатели (особенно «попутчики») и духовенство также придерживались этой точки зрения. В то время, когда книги эмигрантов публиковались в России, а связи граждан СССР и эмиграции были сильны, идеи сменовеховства, хоть и не общепризнанные (особенно среди эмигрантов), способствовали примирению традиционных образованных классов с новой системой.

Разумеется, советское руководство не могло так просто воспринять сменовеховство, поскольку оно было откровенно несоциалистическим и антиинтернационалистским. Но это давало хороший предлог для выработки своей собственной версии русского патриотизма. Это было необходимо потому, во-первых, что следовало привлечь на свою сторону специалистов, от которых они по-прежнему сильно зависели. Было бы гораздо дешевле и полезнее получить их добровольное согласие на сотрудничество, чем действовать голым принуждением. Во-вторых, теперь даже партийный аппарат, быстро разраставшийся под руководством сталинских «учётчиков», не мог считаться абсолютно надёжным исполнителем — нельзя было надеяться на то, что люди будут с энтузиазмом работать для системы, оказавшейся всего лишь временной. Им также была нужна уверенность, что делают они некую созидательную работу, «строят социализм» — пусть пока что только в России, — а не убивают время в ожидании мировой революции, которая становилась все более туманной перспективой.

Все эти соображения и заставили Сталина приступить в 1924 г. к переосмыслению теоретического абсолюта партии о неизбежности мировой революции. В своей статье, озаглавленной «Октябрь и теория перманентной революции Троцкого», опубликованной в газетах в декабре 1924 г., Сталин впервые провозгласил возможность построения социализма в одной, отдельно взятой стране, даже если эта страна экономически менее развита, чем её капиталистические соседи. Такую победу он назвал «вполне вероятной и даже возможной».