История тишины от эпохи Возрождения до наших дней

Жерар Женетт исследовал стилистическую отточенность пауз и молчания в романе Флобера «Мадам Бовари». С его точки зрения, в иные моменты повествование будто бы замолкает и покидает пределы текста. Бернар Массон в ходе своего анализа приходит к другим выводам. Во фрагментах, где Шарль Бовари посещает Берто, Флобер указывает на три стадии встречи: сперва герои по провинциальному обычаю угощаются вином, затем следует молчание, поскольку им, в сущности, нечего сказать друг другу, и наконец завязывается разговор — так, словно «переход от молчания к слову дался с трудом», в том числе тому, кто повествует нам эту историю, и кажется, будто главные герои, послушав тишину, «в которую вкраплены звуки, лишь усиливающие ее», уступили в конце концов и вняли «настойчивому зову слов»[224]

.

Поль Валери, хотя и принадлежал иной эпохе, вполне вписывается в моралистическую традицию, транспонируя афоризмы предшествующих столетий и затрагивая темы дружбы и любовных отношений. «Подлинная близость, — пишет он, — основывается на понимании обоими смысла понятой pudenda и tacenda[225]

», причем «настоящая близость возможна только между людьми, которым присуща одинаковая степень деликатности и тонкости. Все прочее — характер, культура, вкусы — имеет малое значение». Валери также замечает, что «наши подлинные враги хранят молчание».

Жюльен Грак со своей стороны приводит любопытную тактику: иногда один из собеседников намеренно провоцирует в разговоре паузу, тягостную и вызывающую в другом собеседнике чувство неловкости, — повисает гнетущее молчание, «почти что неприличное», которое сродни пустоте, и вы упираетесь в «глаза, глядящие на вас в отсутствие слов, — глаза, создавшие это молчание». В романе «Побережье Сирта» эту тактику применял глава правительства Орсенны, чтобы дать Альдо почувствовать иерархию[226].

Теперь перенесемся в совсем другой контекст. Крестьяне часто прибегают к различным тактикам молчания — на свой лад; и эти тактики связаны со стремлением сохранить что-либо в тайне. Повторим, что в XIX веке крестьянин слыл человеком молчаливым. Он редко проронит слово, которое зачастую кажется ему бесполезным, в том числе во время молитвы. Так, кюре Apсa с удивлением отмечает, что крестьянин из его маленького прихода регулярно приходит в церковь причаститься. Он проделывает весь ритуал молча, и даже губы его не шевелятся. В конце концов кюре спрашивает, что заставляет его столь преданно совершать ритуал, причем в совершенном безмолвии. Крестьянин, не тратя лишних слов, отвечает: «Я смотрю на него, и он на меня смотрит». То есть крестьянин, пребывая в церкви, просто переносил сюда свой обычай молчаливого обмена взглядами. В романе «Земля» Эмиль Золя выводит персонаж Фуана, жившего в течение года в доме, где не было никого, кроме него. Фуан находится там наедине со своим «великим трагическим молчанием», вынашивая планы расширить владения[227]. Дело в том, что в деревне молчание — это прежде всего тактика. Оно оберегает семейные тайны, защищает от всякого посягательства на честь. Оно обеспечивает сплоченность сословия. Стоит на страже накопленного имущества и придает силу намерениям, касающимся дальнейших приобретений. Молчанием можно прикрыть желание мести. Молчать — значит обезопасить себя от чужих проделок, ведь посторонние вечно пытаются вникнуть в суть вашего молчания. Не случайно в крестьянской среде все планы и проекты, смелые и удачные или обреченные на провал, реализуются крайне медленно. Главное — не дать людям раскрыть задуманное.