Историки Французской революции

Ситуация в советской исторической науке 1920-х гг. характеризовалась временным сосуществованием старой, дореволюционной школы историков и новой, находившейся в стадии становления марксистской школы, формировавшейся, как с удовлетворением отмечал ее лидер М.Н. Покровский, путем интенсивной идеологической накачки молодых, но уже профессионально подготовленных научных кадров: «Многие из этих “молодых” - уже настоящие, сложившиеся работники, дающие солидную научную продукцию, и мы, конечно, должны для них создать настоящую здоровую политическую атмосферу, большевистскую атмосферу»[1086].

Как заметил А.В. Гладышев, уже «с 1921 г. началось наступление советской власти на науку... Общество историков-марксистов проложило водораздел между старыми специалистами и марксистами. Постепенно формируется концепция “исторического фронта”. Борьба с представителями “старой школы” в исторической науке была связана с внутрипартийной борьбой: с “правым уклоном”, с нарастающим враждебным отношением к буржуазным специалистам. Надо было поставить под контроль историческую науку»[1087].

Такая необходимость особенно остро ощущалась в Петрограде (затем - в Ленинграде), где в 1920-х гг. позиции историков дореволюционной школы были особенно сильны. Здесь существовал целый ряд научных кружков, сложившихся вокруг таких негосударственных исторических журналов, как «Анналы», «Русское прошлое», «Русский исторический журнал», «Дела и дни». В Ленинграде продолжали работать такие известные исследователи, как С.Ф. Платонов, Б.Д. Греков, О.А. Добиаш-Рождественская[1088]. Заметную роль в культурной и научной жизни города играл возникший после 1920 г. «салон» Е.В. Тарле, где бывали Н.П. Лихачев, В.В. Бертольд, М.М. Богословский, В.П. Бузескул[1089]. Все это, как отмечает Б.В. Ананьич, «была естественная форма научного общения, противоречившая, однако, правительственному курсу на установление контроля над исторической наукой и введению ее в строгое русло официальной идеологии»[1090]. В итоге большинство участников этих кружков, деятельность которых воспринималась и рассматривалась как нелегальная и контрреволюционная, стали жертвой политических преследований[1091]. «В результате “Академического дела” был учинен разгром петербургской исторической школы, масштабы ущерба которого, - пишет Б.В. Ананьич, - трудно оценить даже сегодня»[1092].

В гонениях на советских историков, не придерживавшихся марксистской методологии, немаловажное значение имело еще одно обстоятельство, на которое недавно обратила внимание Е.А. Долгова: «Не социальный и политический факторы определяли положение ученого “старой школы” в постреволюционном обществе, а, скорее, его дореволюционный статус (авторитет и позиция, занимаемая в поле избранной им тематики, административный ресурс и потенциал в научном поле) диктовал в соответствии с принципом кумулятивного накопления преимуществ особенности отношения к нему власти и специфику преломления в отношении него советской социальной политики»[1093]. Ярким тому доказательством является отношение властей к престарелому Н.И. Карееву, кто в конце 1920-х гг. «в силу преклонного возраста и отсутствия административных ресурсов уже не мог считаться конкурирующей в научном пространстве фигурой (в отличие от Е.В. Тарле)»[1094]. Именно по этой причине в ходе «Академического дела» Н.И. Кареев «удостоился» лишь идеологической проработки[1095]. В отличие от него Е.В. Тарле, чья колоритная фигура в 1920-е гг. явно выделялась на общем фоне советской исторической науки, а имя уже гремело в Европе, оказался в центре внимания репрессивных органов и подвергся преследованиям.

Еще 31 августа 1924 г. Е.В. Тарле писал из Парижа своей супруге О.Г. Тарле: «Я избран в действительные члены Société de l'histoire de la Révolution française единогласно... Вообще тут меня прекрасно принимают французские ученые. И вообще жаловаться не могу ни на кого»[1096]. В том же году его пригласили на чтение лекций по экономической истории Французской революции и Наполеоновской империи в Collège libre des sciences sociales и в Сорбонну, что он счел для себя большой честью[1097]. В 1926 г. Тарле первым из русских ученых был принят в члены нового французского научного общества Société d’histoire de la Grande Guerre[1098]. Его научные труды во многом способствовали развитию и самой советской историографии. В.А. Дунаевский и Е.И. Чапкевич отмечают: «Вся деятельность Тарле в 20-е годы свидетельствовала о том, что он успешно привносил в советскую науку лучшие традиции дореволюционной русской исторической школы»[1099].